КУЛЬТУРА И ИДЕОЛОГИЯ

Одной из задач укрепившегося абсолютизма было обеспече­ние своих идейных позиций. Отсюда -- внимание правительства к вопросам идеологии, попытка направлять ее, диктуя свои идеи обществу, Этой цели служила в первую очередь широчайшая ор­ганизация католической церкви, включая также святошеские про­пагандистские союзы вроде «Общества святых даров», имевшие свою агентуру и в компаньонажах ремесленных подмастерьев, и в охваченных голодом районах, и среди буржуазии. Проповедники благочестия, смирения и воздержания, несчетные «святые» - жертвователи на бедных, благотворители, попечители, ревнители добрых нравов, как тучи комаров, висели над французским на­родом, «успокаивая» его. Но просвещение мирян стояло беско­нечно низко. Царили темные суеверия, судейские чиновники еще вели всерьез нескончаемые процевсы против колдовства и ведовства. По-прежнему единственным источником чтения в народной среде оставались очень широко расходившиеся книжонки разно­образнейшего содержания. Они свидетельствуют об ориентации умов на светскую тематику, о некотором расширении круга ин­тересов и запросов.

В формировании же сознания образованных кругов большую роль играли академии, создаваемые государством. Еще в 1634 г. при Ришелье была создана Французская академия; по ее приме­ру были созданы академия живописи, академия наук, академия архитектуры. Людовик XIV пытался выступать в роли покровителя искусств. В живописи насаждается помпезный стиль, ко­роля изображают мифическим полубогом; за рамки этого стиля вырываются немногие - пейзажист Клод Лоррен (1600-1682) и мастер гравюры Жак Колло (1593-1635).

В литературе особым доверием двора пользовался любимец Ришелье поэт Шаплен. По представлению Шаплена назначались пенсии и премии художникам и писателям; превращенные таким образом в придаток двора, они должны были прославлять мощь и величие абсолютизма, развлекать Людовика XIV и его свиту. И здесь насаждается тот же дух исключительных привилегий: так, с 1668 г. привилегия на создание опер закрепляется за аббатом Перрэном, в 1672 г. она передается композитору Люлли. Тот, в свою очередь, разделил се со своим постоянным либ­реттистом, второстепенным драматургом, автором галантных траге­дий Филиппом Кино (1635-1688).

Не все, однако, удается подчинить - и литература XVII в. развивалась своим путем. Регламентация, насаждавшаяся абсолю­тизмом, не смогла окончательно заглушить раскрепощающееся сознание эпохи Возрождения, и оно продолжало развиваться в творчестве «либертэнов» (вольнодумцев), которых правительство не только не поддерживало, но даже часто подвергало репрессиям. Во время и после Фронды продолжал свою вольнодумную деятельность философ-материалист Пьер Гассенди (1592-1655), оп­ровергавший богословов и излагавший публично систему Копер­ника.

С трагедией «Смерть Агриппины», разоблачающей тиранию римского императора Тиберия, выступил Савиньен Сирано де Бержерак (1619-1655), в годы парламентской Фронды осыпавший ненавистного народу Мазарини острыми памфлетами; наиболее значительными его произведениями являются научно-фантастические утопии «Иной свет, или Государства и империи Луны» и «Ко­мическая история государств и империи Солнца». Другим либер-тэном был писатель Поль Скаррон (1610-1660) - автор много­численных «мазаринад» и популярных комедий, поэм жанра «бурлеск» и одного из первых реалистических романов французской литературы - «Комического романа».

В оппозиционно настроенной аристократической среде также продолжает существовать своя литературная традиция, идущая стороной от насаждаемого официозного классицизма. В этой сре­де выдвинулись два писателя, творчество которых далеко вышло за пределы салонной забавы: это Франсуа де Ларошфуко (1613- 1680) и Мари де Лафайет (1634-1693). В своих прославлен­ных «Максимах» Ларошфуко выступил как глубокий знаток пси­хологии людей своего класса (которую он принимал за общече­ловеческую психологию и был поэтому настроен очень пессимистически) и тонкий стилист. Мари де Лафайет, писавшая, очевидно, при участии Ларошфуко, оставила первый психологический роман Франции «Принцесса Клевская».

Стремясь подчинить себе художественные течения в искусстве, правительство делало ставку на классицизм как направление, поль­зующееся широким признанием и выдвинувшее ряд крупнейших мастеров. Однако виднейшие из них смогли выйти за пределы абсолютистской идеологии и оставили заметный след в истории литературы.

Мольер-Портрет Шарля Леорена

Таковы Николя Буало (1636-1711) Жан Расин (1639-1699), Мольер "(Жан Батист Поклен) (1622-1673), Жан Лафонтен (1621 - 1695) и Жан Лабрюйер (1645-1696).

Николя Буало, известный как поэт и сатирик, критик и тео­ретик литературы, опубликовал в 1674 г. стихотворный трактат «Поэтическое искусство», в котором рассматривал искусство как подражание природе и проявление разума, борясь против край­ностей изысканно-искусственной эстетики аристократических сало­нов и против грубости народного («площадного») искусства, он создал довольно гибкие и широкие каноны поэзии, в которые легко уложилась как психологическая трагедия Расина, так, впос­ледствии, и политическая трагедия классицизма.

Жан Расин - крупнейший мастер классицистической трагедии, которая под его пером  превратилась  в  тонкие  психологические этюды; современники считали его лучшим знатоком женского сердца. Основное содержание его трагедий составляла не только победа страстей над долгом, опасность страстей, когда они управ­ляют самодержцем («Андромаха», «Британик»), исполнение дол­га, приводящее к подавлению страстей («Береника»), но и боль растоптанного личного счастья, которая сильней удовлетворенно­сти от сознания выполненного долга. Написанные на античные, библейские или мифологические сюжеты (лишь трагедия «Баязет» написана на современном автору, хотя и «экзотическом», мате­риале), его произведения понимались современниками как скры­тое осуждение нравственной гнили и произвола двора.

Мольер в своих комедиях уже частично выходит за пределы классицизма; ему свойственны черты реализма и народности, за которые его осуждал его друг Буало. Его пьесы активно втор­гаются в жизнь: не случайно Мольер навлек на себя ненависть духовенства комедией «Тартюф» и нелюбовь аристократии «Дон-Жуаном». В ряде произведений Мольер поставил вопрос о са­мосознании третьего сословия: «Жорж Данден» и «Мещанин во дворянстве» учили выходцев из низов знать себе цену, не сме­шиваться с дворянами и не унижаться перед ними. Вместе с тем в «Скупом» осмеивалось преклонение третьего сословия перед деньгами, утверждалась здоровая мораль, человечные отношения в семье и браке. Любовь короля к пышным зрелищам, а также его претензии самому выступать в балете породили в творчестве Мольера такие гибридные произведения, как комедии-балеты, ко­торые ему пришлось писать вместе с Кино и Расином («Прин­цесса Элидская» и др ); они обеспечили Мольеру покровитель­ство Людовика.

Наряду с Мольером, Лафонтен являлся представителем народ­ного языка во французской литературе XVII в. Ученик вольно­думцев, он в своих озорных «Сказках» переложил в изящные стихи ряд новелл эпохи Возрождения (Боккаччо, МаргаритыНаваррской, Брантома), чем чрезвычайно содействовал борьбе фран­цузского общества против ханжества, насаждавшегося стареющим королем и его морганатической супругой, госпожой Ментенон. Бас­ни Лафонтена в прозрачной форме повествований о животных выводили перед читателями все общество Франции второй поло­вины века; при этом Лафонтен не щадил ни Льва, царя зверей, ни его придворных (Лиса, Волка и Медведя), обирающих «про­стой народ» - Зайца, Ягненка, Оленя,

Особое положение в литературе Франции второй половины XVII в. занимает Лабрюйер, автор книги «Характеры». Задумана она была как ряд обобщенных портретов своего времени, как жанровые зарисовки различных встречающихся в обществе застыв­ших характеров (в этом отношении она полностью укладывалась в теорию классицизма); но автор перерос свой замысел и создал р,яд реалистических и резко очерченных образов. Многие места его книги дышат чувством социального протеста, подготавливая тем самым литературу следующего века.

Абсолютизм пытался разработать и свою собственную теорию. Таким теоретиком абсолютизма был видный деятель католиче­ской церкви, епископ Жан-Бенэн Боссюэ (1627-1704); в своих проповедях и сочинениях на исторические и политические темы он отстаивал идею божественного происхождения абсолютной вла­сти государя и утверждал его право на жизнь, имущество и убеж­дения подданных. Поэтому он горячо приветствовал отмену Нант-ского эдикта и содействовал созданию сельских школ, имевших целью  парализовать  воздействие  гугенотских  проповедников.

Другим теоретиком абсолютизма был сам Людовик XIV, оста­вивший сочинение, известное под названием «Мемуары Людовика XIV, составленные для воспитания дофина». Полный уверен­ности в том, что ничем не ограниченная власть короля спаси­тельна не только для правителей, но и для подданных, он прин­ципиально отвергал всякие попытки противопоставить ему какие бы то ни было представительные органы. Крайне характерно его же­лание не брать в советники и министры людей, имеющих не за­висимое от короля общественное положение; он считал, что, воз­вышая чиновника из третьего сословия до положения министра, он не делится с ним властью, а имеет в его лице только без­личного исполнителя королевских предначертаний.

Претензии идеологов абсолютизма встретили решительный про­тест в оппозиционной печати, выходившей на французском языке в Голландии и Англии и подпольно распространявшейся во Фран­ции. Так, в анонимном памфлете «Вздохи порабощенной Фран­ции», вышедшем в 1689-1690 гг. (приписывается гугенотскому проповеднику Жюрье, а по другим источникам - эмигрировавше­му из Франции священнику М. Левассору), утверждалось, что французский народ не смирится с насилием и что это является постоянным «зерном восстания». Против абсолютистской доктри­ны о том, что собственность французов есть собственность коро­ля и он имеет на нее право, выступал буржуазный мыслитель Клод Жоли (1607-1700), утверждавший учение о святости и неприкосновенности частной собственности, об ограничении все­властия монарха.

Среди представителей дворянства и чиновной администрации, лучше правительства видевших реальное положение дел во Фран­ции, выдвинулись идеологи, намечавшие пути спасения государ­ства путем облегчения и перестройки налогового обложения (мар­шал Вобан, 1633-1707) или путем прямой помощи крестьянскому хозяйству  (интендант Баутильбер,  1646-1716); наконец, воспн­татель дофина, епископ Фенелон (1651 -1715), создал для своего питомца поучительный роман-утопию «Телемак», в котором изоб­разил панораму крушения правителей в ряде вымышленных го­сударств, кроме тех немногих, где общественный строй не дает оснований для недовольства народа; однако книга эта, ставшая известной королю, подверглась запрету, а ее автор - опале.

Среди передовых авторов оппозиционного направления следует назвать Пьера Бейля (1647-1706), гугенота-эмигранта, просла­вившегося критикой религиозной нетерпимости и пропагандой фи-лософского скептицизма. В его «Историческом и критическом сло­варе» поставлен вопрос, может ли существовать общество, состоя­щее из атеистов; Бейль ответил на этот вопрос утвердительно, чем навлек на себя гнев даже других гугенотов-эмигрантов, в том числе и П. Жюрье. Книга эта, конечно, была запрещена во Фран­ции. Но после смерти Людовика XIV, в 1715 г., новый прави­тель королевства регент герцог Филипп Орлеанский снял с нее запрет и разрешил ее читать. По свидетельству современника, датского писателя Гольберга, в Париже с раннего утра перед еще закрытыми дверьми королевской библиотеки выстраивалась очередь желающих попасть в нее: кончался искусно иллюмино­ванный полумрак абсолютизма, поднималась заря Просвещения.

7

УПАДОК МОНАРХИИ. ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ

РЕГЕНТСТВО

Положение Франции ко дню смерти Людовика XIV (1 сентября 1715 г.) было крайне тяжелым: семьдесят два года его царствования истощили и измучили страну, поставили ее на грань банкротства, привели к упадку ее международного престижа. Поэтому все, в том числе и правящие круги королевства, чув­ствовали необходимость изменения политического курса, тем бо­лее что заново встал вопрос о власти. Новому королю, правнуку прежнего, Людовику XV, не было и шести лет; поэтому, по за­конам Франции, надлежало учредить регентство.

Вопреки специально оговоренной в завещании воле покойного короля, регентом был назначен дядя малолетнего Людовика гер­цог Филипп Орлеанский, сумевший обещаниями и интригами при­влечь на свою сторону различные враждовавшие между собой придворные клики. Удачным ходом с его стороны было обещание возвратить парламентам отнятое Людовиком XIV право ремон­страций. Кроме того, он обещал расширить свой совет за счет привлечения старой родовитой аристократии, с одной стороны, и дворянства мантии, с другой; наконец, его известное религиоз­ное вольнодумство служило гарантией прекращения преследований янсенистов, которым сочувствовало большинство магистратов. Так Филипп Орлеанский, привлекая на свою сторону одних, обманы­вая других, сбивая с толку третьих, легко получил поддержку всех заинтересованных сторон.

Следует отметить, что происшедшее в первые же дни регент­ства возвышение парижского Парламента, юрисдикция которого распространялась на треть территории страны, наложило отпе­чаток на всю историю Франции XVIII в.; в дальнейшем вплоть до начала Великой французской революции 1789 г. парламенты Парижа и провинций несколько раз становились центрами мощной оппозиции абсолютистскому правительству. Как отмечал Ф. Эн­гельс, судебное дворянство и вообще юристы «фактически тоже составляли привилегированное сословие и обладали в парламентах значительной силой, противостоявшей королевской власти; в своей политической деятельности они выступали как защитники учреж­дений, ограничивавших королевскую власть, и таким образом ока­зывались на стороне народа, но в качестве судей они были вопло­щением коррупции» '. Провозгласив себя хранителями законов и привилегий, парламенты на протяжении всего столетия противи­лись любым, даже самым слабым, попыткам ввести хотя бы не­обходимейшие реформы. При этом, по иронии истории, эти упря­мые консерваторы в глазах общественного мнения неоднократно схо­дили за защитников свободы: правительство было столь скомпроме­тировано, что народ сочувствовал любому сопротивлению властям.

С приходом Филиппа Орлеанского к власти во Франции на­чалась новая глава в нисходящей эволюции монархии - время упадка, самодискредитации привилегированных сословий и кри­зиса абсолютизма, приведшее страну в конце концов к револю­ции. В годы регентства «оба величества» (les Deux Majestes - правительство и церковь) равно дискредитировали себя в глазах страны. После длительного периода показного благочестия, на­саждавшегося покойным королем и его морганатической супругой госпожой Ментенон, регентство ознаменовалось поразительным па­дением нравов: двор во главе с Филиппом Орлеанским и его дочерью, герцогиней Беррийской, почти афишировавшими свои по­роки, подавал пример такого чудовищного распутства, что скоро стал «притчей во языцех» во всей Европе; при нем абсолютизм стал представлять собой открытое «зрелище гниения и распада» 2. Примеру двора следовало высшее дворянство. Об оргиях распут­ства и преступлениях знати говорили вслух; поэтому не удиви­тельна запись в дневнике парламентского адвоката Маре, отра­жающая взгляд просвещенного буржуа на дворянство: «Никогда благородное сословие Франции не было менее благородно, чем теперь» 3.

1 К Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 126.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 88.

* ГА/. Marah]   Journal et memoire* de Mathieu Marais sur la Regence et le regne de Uui. XV (1715-1737), v. I. Paris, 1863-1868, p. 281.

Утро.

Гравюра Мальбеста по рис. Моро

Не менее скандальной была и внутренняя жизнь галликанской церкви: появление в 1713 г. папской буллы Unigenitus, направ­ленной против янсенистов, привело к раздорам, даже почти к расколу среди духовенства и верующих. В церковные распри ока­зались втянуты правительство, сам регент, парламенты и обще­ственное мнение страны. Споры молинистов (сторонников буллы) и янсенистов, отвергавших ее, лихорадили Францию на протяже­нии почти полстолетия: религиозная оппозиция превращалась в политическую, правительство несколько раз отправляло парламен­ты (целиком или отдельными палатами) в ссылку (в 1720, 1732, 1740 гг.), парламенты отказывались регистрировать королевские эдикты или регистрировали их только под прямым нажимом пра­вительства, сопровождая регистрацию ремонтрансами и оговорка­ми, сводившими значение этих эдиктов на нет.

В глазах Франции булла становилась знаменем церковной ре­акции и иезуитов; этого было достаточно для того, чтобы все объединились против буллы. Вокруг нее создается огромная ано­нимная литература: против ее сторонников публикуется множе­ство памфлетов, сатирических брошюр и насмешливых куплетов, и общественное сочувствие позволяет авторам, типографам и улич­ным продавцам укрываться от преследования властей. Так, в течение десятилетий не удавалось обнаружить типографию оппози­ционной янсенистской газетки, хотя она помещалась в дровяном складе на окраине Парижа. Поэтому нельзя считать преувеличе­нием запись в дневнике д'Аржансона, сделанную им в 1731 г.: «Королевская власть потеряла значение, так как ей ни в чем не повинуются» 4.

«Чудеса» янсенистского святого - дьякона Париса, кликуше­ские выходки его почитателей, бившихся в конвульсиях на его могиле, и «контрчудеса» выдвинутой иезуитами монахини с ко­мическим именем Марии Алякок6 сделали все эти споры темой насмешливых песенок и в большой мере способствовали ослабле­нию религиозного чувства у французов 6.

Регент попытался маневрировать между иезуитами и янсенистами, но в результате уже к 1720 г. рассорился с Парламен­том и даже направил несколько его членов в ссылку. Он вызвал недовольство финансистов, знати и церкви попытками облегчить налоговый гнет, ложившийся исключительно на низы третьего (по­датного) сословия, и как-то упорядочить налоговую и финансо­вую систему страны. Из доклада Буленвилье, поданного регенту, стало известно, что из 750 млн. ливров податей и налогов, упла­чиваемых народом, в государственную казну поступает только 250 млн. 7 При этом привилегированные сословия - церковники я дворянство - налогов почти не платили. В связи с этим вновь прибегли к системе «выжимания губок»: на многих откупщиков были наложены огромные штрафы (от которых откупились круп­ными взятками министрам и знатным особам), а некоторых выста­вили к позорному столбу, после чего отправили на галеры.

Одновременно регент обратился к шотландскому финансисту Джону Лоу, основавшему во Франции в 1716 г. частный банк (с правом выпуска банкнот). Банкир  Лоу был  теоретиком  кредитной системы 8: по его мнению, выпуск бумажных денег может возместить недостаток металлической монеты, а дешевый кредит, сам по себе обеспечивая циркуляцию денег и товаров, приводит благоденствие в страну э. Эти теории пленили регента: в 1718 г. банк Лоу был преобразован в королевский, а сам он поставлен во главе Индийской компании, объединившей несколько прежних монополий и получившей исключительное право на всю замор­скую торговлю Франции. -

4 [R. d'Argenson]. Journal   et memoires   du marquis   d'Argenson. Paris,  1859.

i. I, p. 82.

5 A la coque по-французски означает «всмятку».

6 См.: P. Barriet et F.   Vermillel. L'Histoire de France par les chansons, 4 vols. Paris, 1955 t III, p. 154, 155.

7 A   Tocqueville. Histoire philosophique du regne de Louis XV. Paris, 1847. t. I. p. 90.

В январе 1720 г. Лоу был назначен генеральным контролером финансов; его банк авансировал пра­вительству 100 млн. ливров по неслыханно низкой цене - всего 3% 10. В обществе начались ажиотаж и спекуляция акциями Индийской компании, сулившими огромные прибыли; при но­минале в 500 ливров акции котировались по 18-20 тыс. лив­ров п.

Безудержная эмиссия банкнот и одновременно с этим - махи­нации откупщиков, стремившихся отстранить Лоу от контроля над финансами, вскоре привели к краху и банкротству банка. В де­кабре 1720 г. Лоу бежал из Франции; десятки тысяч людей ока­зались разорены. Правительство было вынуждено признать госу­дарственное банкротство; ликвидация дел банка и образовавшегося дефицита была поручена известным финансистам братьям Пари, нажившимся на этой операции дополнительно, а государственный долг Франции вырос на 625 млн. ливров. Следует отметить все же, что деятельность Лоу привела и к некоторым положительным результатам: толчок, данный ею капиталистическому развитию страны, вывел экономику Франции из того состояния застоя, в ка­ком она пребывала в последние годы правления Людовика XIV.

ВРЕМЯ ЛЮДОВИКА XV

После смерти регента Филиппа Орлеанского в 1723 г. Фран­цией стал править молодой король Людовик XV. Население Фран­ции к тому времени возросло примерно до 18 млн. человек (по другим данным даже до 21 млн.). Историки отмечают, что, начиная с первой трети XVIII столетия, Франция пережила мощ­ный демографический подъем |2, связанный со снижением смертности, благодаря чему к последней трети века население страны выросло до 25-27 млн. человек; из них привилегированные сословия насчитывали около 250 тыс. человек, остальные же состав­ляли третье сословие.

8 Им написан труд: /- Law. Considerations sur la    numeraire et le credit. Edin­burgh, 1710.

9 К.   Маркс    назвал   Лоу    «главным     провозвестником     кредита»      (см.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., г. 25, ч. I, стр. 485).

10 М. Marion. Histoire financiere de la France depuis 1715. Paris, 1927, p. 95 " Ibid., p. 96.

12 E. Labrousse. La crise de 1 economie franchise a la fin de lAncien Regime. Pa­ris, 1944, p. 71.

Не следует, однако, полагать, что все оно представляло собой равно бесправную массу: так, экономист пер­вой трети XVIII в. Мелон в своей попытке демографического описания Франции отделяет финансистов и буржуа от земле* дельцев и ремесленников13. Финансисты, присосавшиеся к нало­говой системе, отлично уживались с абсолютизмом, обеспечивав­шим им их доходы: 40 генеральных откупщиков, а с ними 800 млад­ших акционеров и директоров откупной системы получили за период с 1726 по 1754 г. 1132 млн. ливров, а по 1776 г.- 1720 млн. ливров. Генеральные откупщики Бернар и Монмартель «зарабо­тали» за это время по 30 млн. ливров каждый, трое других - по 10 млн. ливров, наименьший пай составил около полумил­лиона 14.

Богатство и значение верхушки третьего сословия росли и другими путями. Возрастали доходы негоциантов: обороты коло­ниальной торговли в 1716 г. составили 40 млн., а к 1756 г.- 204 млн. ливров.

В эти же самые годы в поисках дополнительных источников дохода абсолютистское правительство продолжало политику продажи должностей, т. е. фактически отчуждения власти по частям: в одном Лионе в 1745 г. правительство создало 150 должностей инспекторов шелковых мануфактур и продало их за 200 тыс. ливров. В 1758 г. операция была повторена и фис­ком получено 133 тыс. ливров. Купив наследственную должность, буржуа совершал восхождение по социальной лестнице и через некоторое время «одворянивался»; числясь формально орудием ко­ролевской власти и став бюрократом, он фактически оказывался независимым от нее, так как правительство никогда не имело средств выкупить у него эту должность.

Промышленность Франции в начале XVIII в. еще находилась на стадии мануфактуры, причем наибольшая ее часть приходи­лась на долю так называемой «рассеянной мануфактуры» - рабо­ты на дому со сдачей продукта мануфактуристу или скупщику. Но, кроме этого, существовали уже и централизованные мануфак­туры типа предприятия Ван-Робэ в Абвиле, где под одной крышей работало 1200 прях. В Лионе «Grande fabrique» представляла собой несколько десятков предприятий; тысячи ткачей работали частью в хозяйских мастерских, большей частью же на дому.

" /. F. Melon. Essai  politique sur le commerce.   Paris, 1734. См  «Economistes-

financiers du XVIIIе siecle». Paris, 1851, p. 747. H Scnac de Meilhan. Considerations sur les richesses el le luxe. Amsterdam. 1789.

p. 351, 352.

 «Королевские мануфактуры», пользовавшиеся рядом привилегий, завоевали французским изделиям видное место в Европе. К. Маркс отмечает богатство и разнообразие французской продукции; он пишет, что во Франции «уже в первой половине XVIII столетия ткалось бо­лее 100 видов разнообразных шелковых материй» 15.

При росте мануфактур, при все возрастающих торговых связях между отдельными провинциями Франции внутренние таможни и неравномерное обложение отдельных провинций (наследие феодаль­ной раздробленности) и жесточайшая регламентация (наследие меркантилистской опеки) мешали техническому и экономическому прогрессу, в котором была заинтересована вся страна, все ее третье сословие, вся нация, кроме привилегированных верхов. Вследствие этого по уровню промышленного развития Франция сильно отставала от Англии, вступившей во второй половине XVIII в. в стадию промышленной революции. Это отставание, почти незаметное в начале века, уже сильно сказывалось к его концу.

Так в 1789 г. в текстильной промышленности Франции работа­ло 900 «дженни» (механических прядильных веретен), а в Англии их насчитывалось к этому времени 20 тыс.

Несмотря на все помехи, в XVIII в. во Франции наблюдается рост производства. Число привилегированных (королевских) ма­нуфактур выросло со 135 в 1715 г. до 532 в 1789 г. В 1722 г. были освоены результаты исследований Реомюра по производству ковкого чугуна, и семейство Вандель начинает в последней трети века главенствовать во французской металлургии. Параллельно этому начинают разрабатываться каменноугольные копи; близ се­ления Анзена около 1720 г. открыт каменный уголь, и уже в 1734 г, в Анзене начинается его добыча. Тогда же впервые во Франции была введена первая паровая машина для работы в ко­пях 16; в 1757 г. в копях акционерного общества Анзена было занято 4 тыс. рабочих. К середине века относятся и первые опы­ты конструирования усовершенствованного ткацкого станка (Во-кансон, 1747). Изделия мануфактур и ремесленников шелковых производств Лиона, руанских мастерских бархата, ковровщиков Парижа (гобелены) и Арраса широко вывозятся за пределы страны 1?.

15 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 366.

!6 Ф. В. Потемкин. К истории каменноугольной промышленности во Франции в первой половине XIX века.- «Из истории общественных движений и международных отношений. Сб. статей в память академика Евгения Викто­ровича Тарле». М., 1957, стр. 376; он же. Промышленная революция во Франции, т. I. М„ 1971.

Рост производства потребовал иного транспорта: Франция покрывалась сетью дорог, среди которых было немало улучшен­ных. К концу правления Людовика XV в стране было построено 12 тыс. лье дорог, нуждавшихся, правда, в постоянном ремонте; со­временники жаловались на их чрезмерную, не оправданную реаль­ными нуждами страны, широту. Требования заморской торговли побуждали к новым географическим открытиям и техническим усо­вершенствованиям: в 1734 г. Бугер публикует свою теорию ко­раблестроения, в 1748 г. Леруа создает хронометр, необходимый для точных наблюдений в открытом море. Открытия французских путешественников наводят ученых на смелую мысль произ­вести измерение Земли. Отсюда известные экспедиции Лакон-дамина (1735-1745) к экватору и Мопертюи (1734-1737) в Лапландию, давшие мощный толчок астрономическим знаниям эпохи.

На протяжении всего XVIII в. неуклонно росла внешняя тор­говля Франции: с 1714 по 1785 г. французский вывоз возрос в следующих размерах (в млн. ливров):

Вывезено товаров
 1714 г.
 1785 г
 
Сельскохозяйственных
 36
 93
 
Промышленных
 45
 123
 
Произведенных    в    американских
 16
 165
 
колониях
 
 
 
Произведенных в азиатских колони
 ях 2
 4
 
Иностранный транзит
 6
 40

При таком размахе торговли особое значение приобретают пор­ты Бордо, Нант и Марсель; в середине века крупным портом становится Гавр. Из колоний вывозят сахар, кофе, какао, цен­ные породы дерева, красильные и дубильные вещества, хлопок и кожи. Из этих товаров во Франции оседало не больше трети, остальное же, переработанное в продукты роскоши, отправляют в другие страны - от Испании до России. В колонии вывозятся солонина, мука, вино, ткани и рабы. Постоянные рейсы торговых судов идут по маршруту, называемому «треугольником»: от фран­цузского порта к Берегу Слоновой Кости в Африке за неграми, оттуда к берегам Америки, где их сбывают и грузятся колони­альными товарами, и затем к Франции. О размахе этой торговли можно судить хотя бы по данным о денежных оборотах «треуголь­ника» (с 27 млн. ливров в 1730 г. до 108 млн. ливров в 1790 г.) и по сведениям о росте кораблестроительной промышленности в порту Бордо, где было спущено в 1754 г. 14 кораблей общим водоизмещением 3640 тонн, в 1756 г.- 16 кораблей (3722 тонны) и в 1763 г.- 22 корабля общим водоизмещением 5240 тонн.

«Этот сектор, который вчера еще был только «мануфактурой», уже пре­вращается в «индустрию» (см предисловие к книге: «1789. Les Francais on! la parole. Cahiers des Etats Generaux, presented par P. Goubert e« M. De­nis*. Paris, 1964, p. 13).

И если в конце XVII в. на Антильских островах насчитывалось около 40 тыс. негров-рабов, то к 1789 г. их число достигло полумил­лиона.

Этот путь экономического развития страны противопоставлял третье сословие двум первым. Но и внутри каждого из привиле­гированных сословий обнаруживаются расслоение и противоречия. Первое сословие королевства, духовенство, пользовалось огромны­ми привилегиями и доходами. Церкви принадлежало около 10% земель Франции, она была почти полностью освобождена от на­логов, одна земельная рента приносила от 90 до 130 млн. лив­ров ежегодно и около 100-120 млн. ливров давала церкви «деся­тина», собираемая с прихожан. За вычетом так называемого «добровольного дара» в пользу казны, составлявшего от 3,5 млн. до 5 млн. ливров в год, остальное поступало в доход церкви.

Однако пользование этими доходами было очень неравномерно, наряду с богатейшими епископами (к 1789 г. их число составляло 139 человек, все они были выходцами из знатнейших дворянских семей, обладателями ежегодной ренты по 100-150 тыс. ливров) и со светскими аббатами, пользовавшимися доходами аббатств по милости короля, существовало еще низшее полуголодное духовен­ство, доходы которого не превышали (по статуту 1786 г.) 750 лив­ров в год для кюре и 300 ливров для викария. Зачастую реаль­ная оплата сельского кюре и его викария была намного ниже этой условной суммы; поэтому часть кюре и викариев составляла под­линное церковное плебейство, вышедшее из народа, живущее с ним, разделявшее его взгляды, иллюзии и надежды.

Расслоение наблюдалось и во втором сословии Франции - дворянстве, владевшем около 20% территории страны. Наряду с вельможами, жившими за счет пенсий двора (около 4000 чело­век) |8, существовало так называемое «дворянство мантии» и «дворянство колокольни», состоявшее из одворянившихся буржуа, купивших или унаследовавших должность в бюрократическом аппарате королевства, и буржуа, купивших у разорившихся дворян поместья со всеми феодальными привилегиями. Наряду с ними существовало провинциальное дворянство, косное, отсталое, про­зябавшее в своих полуразвалившихся замках и усадьбах, замк­нувшееся в своей нищете.

18 В 1778 г. на армию, флот, колонии и расходы министерства иностранных дел было израсходовано 125 млн. ливров, а на содержание королевского двора и пенсии придворным 52 млн. ливров (/. Nccker. Compte rendu au Roi. P.ris. 1781, p. 140)

Ненавидимое крестьянами, презираемое вельможами, завидующее роскоши и блеску придворных, их дохо­дам, извлекаемым из королевской казны, завидующее богатству буржуазии городов, которые та сумела накопить, провинциальное дворянство, застыв в своем заскорузлом невежестве, со страхом и негодованием отвергало все новшества и искало спасения в воз­врате к старине. И если эти провинциальные дворяне больше всего боялись уронить свое «дворянское достоинство», занимаясь какой-нибудь полезной деятельностью, и предпочитали голодать, бедствовать, то высшее дворянство охотно вступало (непосред­ственно или через подставных лиц) в компании откупщиков, по­полняя таким образом свои доходы 19. Характерно в этом отно­шении признание современника: «Во времена моей юности низшие должности откупной системы бывали вознаграждением лакеев. Ныне там больше вельмож, чем простолюдинов» 20.

В городах намечались также конфликты, между мастерами цеха и их подмастерьями и учениками, которых фактически все больше превращали в наемных рабочих, всячески ограничивая и затрудняя им доступ к званию самостоятельного мастера (в ряде цехов это звание давалось лишь по уплате большого, почти непо­сильного денежного взноса, в других оно стало передаваться лишь по наследству и т. п.). Во-вторых, назревал уже конфликт между наемными рабочими и работодателями. Мелочная опека над це­хами, строжайшая регламентация цехового производства, затруд­нявшая внедрение новой, более прогрессивной техники, приводили к тому, что цехи все более теряли свое значение, отступая перед мануфактурой, в первую очередь перед «рассеянной мануфакту­рой» . Но и большие централизованные мануфактуры оказы­вались опасными конкурентами для цеховых ремесленников, безуспешно пытавшихся бороться против их «нечестных» не-регламентированных изделий. Но остановить их роста они не могли.

А внутри мануфактур возрастала рознь между буржуа-пред­принимателями и их рабочими. Королевская власть становилась на сторону буржуа: после лионской стачки 1744 г. несколько тка­чей  было повешено,  других сослали  на галеры.  Вслед  за тем буржуа, испуганные стачкой, добились от правительства принятия антирабочего закона, в котором содержался запрет «всем подма­стерьям и рабочим собираться в сообщества под предлогом брат­ства или иначе сговариваться между собой, чтобы обеспечивать друг другу работу у хозяев или уходить от них, а также каким бы то ни было образом мешать означенным хозяевам самим вы­бирать себе рабочих» 22.

19 О структуре французского дворянства XVIII в. см. в книге: F. L. Ford. Robe and Sword. The Regrouping of the French Aristocracy after Louis XIV. Harvard  Univ.   Press,   1953.

20 Ibid., p. 32, 33.

14 О мануфактурах Франции XVIII в. см. в книге Е. В. Тпрле. Соч., т. II. М, 1957; см. также: Ф. В. Потемкин. Промышленная революция ив Франции, т. I.

Крестьянство составляло примерно 80% населения Франции. После кратковременного облегчения его положения в годы регент­ства (снижение тальи, полное освобождение от налогов на шесть лет тех, кто осваивает заброшенные земли, повторный запрет про­давать за недоимки сельскохозяйственный инвентарь и орудия труда) крестьяне вскоре встретились с новыми трудностями. Вве­денный еще при Людовике XIV эдикт о триаже позволял сеньерам присваивать треть земли, ранее принадлежавшей крестьянской об­щине; пользуясь поддержкой местной администрации, зависевшей от них, сеньеры при этом присваивали себе лучшие земли. Кро­ме того, земля, принадлежавшая лично свободным крестьянам, продолжала считаться инфеодализированной, т. е. ее владельцы были обязаны нести множество повинностей в пользу сеньера.

В конце XVII и в первой трети XVIII в. в связи с изгна­нием гугенотов из Франции 23 произошла значительная утечка капиталов за ее рубежи. Это вызвало повышение стоимости де­нег, т. е. падение цен, в том числе и на сельскохозяйственные продукты. Стремясь возместить снижение своих доходов, сеньеры усилили нажим на крестьян, восстанавливая всевозможные забы­тые повинности и зачастую сдавая их на откуп городским бур­жуа или местным крестьянским богатеям. Последнее в свою оче­редь способствовало все возрастающему классовому расслоению деревни.

Особенное раздражение крестьян вызывала сеньериальная при­вилегия охоты, согласно которой крестьянин не имел права убивать куропаток, кроликов или голубей, пожиравших его посевы,- дво­рянин же мог, охраняемый старинными «священными правами», скакать на лошади по его полям, топтать посевы, преследуя зве­ря; местами крестьянам запрещалось даже убирать урожай, пока не окрепнут птенцы куропаток, или возводить изгороди, чтобы не мешать скачке охотников24. При этом право охоты было не только феодальным пережитком, но представляло собой добавоч­ный - и порой значительный - источник дворянского дохода 25.

22 Е   Levasseui. Histoire des  classes ouvrieres et de l'industrie en France avant

1789, t. II. Paris, 1901, p 834.

23 В  1724 г. Людовик   XV опубликовал  новый эдикт  против  протестантов, вызвав тем самым новую волну преследований и эмиграции.

24 См. выписки из крестьянских наказов 1789 г., приведенные в книге: «1789.

Les Ftancais ont la parole...», p 91-94.

Нажим на крестьян не прекратился и после 1730 г., когда цены перестали падать. Дворяне стремились выжать из крестьян все платежи. Если же они продавали свои земли буржуа, же­лающим одворяниться, и уступали им свои сеньериальные права, то новые хозяева жестоко взыскивали с крестьян все недоимки, чтобы возместить свои затраты. По мере роста ценности денег этот нажим все усиливался. Так, в 1767 г. королевский эдикт разрешил ввести огораживание земель; в преамбуле это объясня­лось необходимостью улучшения земледелия, но фактически ли­шало беднейших крестьян права выпаса их скота на скошенных участках. Поэтому многие историки называют вторую половину века, 1750-1789 гг., периодом феодальной реакции в стране26.

В 1737 г. в связи с ростом внутренних рынков и потребно­стью в улучшенных дорогах генеральный контролер Орри возло­жил на крестьянство новую повинность - дорожную: ей подлежа­ли все крестьяне - мужчины в возрасте от 12 до 70 лет и жен­щины до 60; при недостатке мужчин община могла заменить их женщинами из расчета две за одного. Поскольку правительство поощряло интендантов и их субделегатов к ускорению и удешев­лению работ, они заставляли крестьян покидать свои хижины на срок до 30 дней в году. Лишь постепенно установилась по­всеместная норма в 12 рабочих дней в год для работника и его рабочего скота. За отказ участвовать в выполнении работ и укры­вательство тягла сельские общины карались штрафами и постоем отрядов конной стражи. И все же историки приводят случаи мас­сового сопротивления этой повинности; так отмечается, что в Бар-сюр-Об (Бургундия) в 1771 г. насчитывалось 408 ослушников эдикту 21. Лишь во время короткого министерства Тюрго дорож­ная повинность была временно отменена, но установлена затем вновь (с правом откупиться от нее). В 1787 г. был выпущен эдикт, повсеместно заменивший натуральную дорожную повин­ность новым налогом. Но крестьяне, и без того разоряемые все возрастающими налогами в пользу фиска и поборами в пользу сеньеров, не были рады этой замене.

Особенно тяжело ложилась на крестьянство неравномерность налогового обложения: сбор тальи был возложен на местную ад­министрацию. Интенданты и их субделегаты налагали талью на общины по своему усмотрению: богатая (по их мнению) община должна была платить больше, бедная - меньше; внутри общины талья распределялась не менее произвольно.

С. Lefebvre. EtuoVs orleanaises, t. I. Paris, 1962, p 69.

См.: H. M. Лукин. Иабр. труды, т. 1. М., 1960 стр   178-195.

A. Babeau. Le Village sous I'Ancien Regime. Paris, 1879, p. 254.
B.
Поэтому для кре­стьянина показаться зажиточным зачастую означало полное разо­рение, ибо откупные приставы уводили за недоимки скот, увози­ли остатки  зерна,  уносили  из хижины  всю  жалкую  утварь.

Не меньше донимали крестьян «стрелки габели», соляные над­смотрщики, врывавшиеся в дома в поисках контрабандной соли; контрабандной считалась даже просто соль хорошего качества, так как откупщики, пользуясь монополией, зачастую засоряли соль примесями, чтобы повысить свои доходы. Известны и случаи пред­намеренного отравления соли, отпускаемой для технических це­лей (засолка кожи и т. п.), чтобы потребители не воспользова­лись дешевым продуктом. Для целей надзора содержались огром­ные отряды ненавистных народу «габелеров»; ежегодно в^ тюрьмах Франции содержалось не меньше 2-3 тыс. нарушителей соляной монополии, ожидавших приговора к казни или галерам   .

Сохранилась нисьмо епископа Масильона, отправленное им в 1740 г. из Клермона в провинции Овернь министру Людови­ка XV Флери. В этом письме мы читаем: «Народ в наших де­ревнях живет в чудовищной нищете, не имея ни постели, ни ут­вари. Большинству около полугода не хватает их единственной пищи - ячменного или овсяного хлеба, в котором они вынуждены отказывать себе и своим детям, чтобы иметь, чем оплачивать на­логи... Негры наших островов бесконечно более счастливы, так как за работу их кормят и одевают с женами и детьми, тогда как наши крестьяне, самые трудолюбивые во всем королевстве, при самом упорном труде не могут обеспечить хлебом себя и свои семьи и уплатить причитающиеся с них взносы. Если в этой провинции находятся интенданты, говорящие иным языком, это значит, что они пожертвовали истиной и своей совестью ради презренной карьеры» 29. Не во всех провинциях, однако, положе­ние было столь катастрофическим: если в Пикардии четыре пятых крестьян не имеют лошадей30 (но все же владеют третью земли), то  Фландрия   или  Лангедок  считаются  гораздо   зажиточней.

Усиливается классовое расслоение деревни, в которой выде­ляется, с одной стороны, прослойка крепких фермеров, покупаю­щих или арендующих земли разоряющихся сеньеров или даже перекупающих их от временного владельца - буржуа, и, с дру­гой, значительно большая масса парцеллярных крестьян и сов­сем безземельных  батраков. Многие из них пытались укрепить свой нищенский бюджет работой на «рассеянной мануфактуре», другие становились рабочими-сезонниками, уходя в города или оседая на местных бумажных мельницах, росших в связи с раз­витием книгопечатания в стране.

№ A. Rambaud. Histoire    de la civilisation francaise, t. II. Paris, 1881, p. 161.

29 «Oeuvref de Massillon, eveque de Clermont*. Paris, 1810, p. LV, LVI

30 См.: С. Д. Сказкин. Спорные вопросы аграрной истории Франции накану­не революции XVIII В.- «Европа   в   новое и новейшее время». М., 1966.

И если у рабочих-горожан, за­нятых на централизованных мануфактурах, оставалась еще надеж­да на поддержку тайного, хотя бы запретного, союза, то в еще более жалком положении оказывались крестьяне-рабочие рассе­янных мануфактур: работая поодиночке или всей семьей у себя дома, отданные во власть предпринимателя-скупщика, они при­рабатывали гроши, позволявшие им как-то существовать после уплаты королевских налогов и сеньериальных поборов, и еще по­читали себя счастливыми, что, кроме нищенского земельного на­дела, в их собственности имеется станок.

Реальная заработная плата (при которой на хлеб расходуется до 50%, а на питание в целом до двух третей заработка) па­дала на протяжении всего столетия: с периода 1726-1741 гг. по 1771 -1789 гг. прожиточный минимум возрос на 56%; за то же время денежная заработная плата выросла на 17%', т. е. реаль­ная заработная плата снизилась за полстолетие в среднем на 24% 31. Резюмируя положение, французские историки пишут: «Когда цены поднимаются наполовину, прибыль удваивается, а заработ­ная плата скромно возрастает на четверть. Экономический и со­циальный XVIII век целиком укладывается в эти три цифры: трудящимся - крохи со стола экспансии, держателям земельной ренты - непомерные прибыли» 32.

Поэтому пришедшие в города разнорабочие без специальности, прозванные современниками gagne-deniers («зарабатывающие гро­ши»), рабочие бумажных мельниц и даже кустари-надомники представляли собой постоянный источник беспокойства для коро­левской администрации как самые необеспеченные и вследствие этого самые бунтовщические слои населения. И если, по словам крупного французского историка Марка Блока, «сельское восста­ние представляется столь же неотделимым от сеньериального по­рядка, как забастовка от крупного капиталистического предприя­тия» 33, то XVIII в. являет переходную картину, сочетая вспышки бунтов с первыми попытками самоорганизации рабочего класса и первыми стачками, Антисеньериальные бунты при этом сливаются с голодными бунтами   в  деревнях   и   городах,   когда   городские низы и крестьянская беднота захватывают хлеб, устанавливают на него «справедливую» цену и пускают его в продажу на­селению 34.

С. Е. Labrousse. Esquisse du mouvement des prix et des revenus en France au XVIII ' siecle. Paris, 1933, t. I, p. 147; t. II, p. 492-610. «1789. Les Francais ont la parole*..., p. 19.

M. Блок. Характерные черты французской аграрной истории. М-, 1957, стр.   230.

Современник-мемуарист отметил бунт прядильщиц-надомниц (Руан, 1752), протестовавших против снижения цен на пряжу, поддержанный всеми рабочими города 35. Появляются све­дения о рабочих стачках, в первую очередь среди рабочих бумаж­ных мельниц (1750, 1772) в той же несчастной голодающей Овер-низб. И крайне характерным показателем настроения народных масс является то, что в течение всего XVIII в. во Франции дер­жалась и получила особое распространение в 70-х годах легенда о так называемом «голодном заговоре» короля, правительства и аристократов против народа 37.

К середине века народные выступления стремительно нараста­ют. 1747-1748 гг. выдались неурожайными. И в селах, и в го­родах крестьяне, рабочие, беднота испытывали величайшую нужду. Доведенные до отчаяния люди брались за вилы и топоры. То здесь, то там, в разных концах королевства вспыхивали народные восстания. Огонь народных мятежей, перекидываясь по всей стране, подошел к Парижу. В 1750 г. столица оказалась также втянутой в водоворот событий. На улицах начались вооружен­ные выступления бедноты, с трудом подавляемые королевскими войсками. Был момент - в середине года, когда казалось, что ко­ролевская власть не сможет устоять - она будет снесена половодь­ем народного негодования.

Но час крушения феодально-абсолютистской монархии еще не пришел. С помощью верной ей армии монархия подавила народ­ные выступления. Но внутренняя гнилостность режима, его исто­рическая обреченность становились все очевидней. «Мы приходим к последнему периоду упадка»,- писал в июне 1758 г. видный правительственный чиновник аббат де Берни, и это слово «упадок» (decadence) вскоре стало одним из самых распространенных, ког­да речь заходила о положении в королевстве.

В 50-60-х годах области «большой габели» на востоке Фран­ции были охвачены «движением Мандрена» - широко развернув­шимся движением контрабандистов солью, переросшим в народную войну 38 против откупной системы.

34 А. И. Коробочко. Из истории социальных движений во Франции в первой половине XVIII в.- «Французский ежегодник. 1965». М., 1966.

35 E.-F. Barbier. Chronique de la Regence et du regne de Louis XV (1718- 1763)..., Paris, 1857, v. V, p. 212, 213.

36 С. А. Лотте. «Республиканское сословие» (из истории французско­го предпролетариата XVIII в.).-«Французский ежегодник. 1960». М., 1961.

37 См. материалы о «деле» распространителя этой легенды, узнике Бастилии с 1765 по 1789 г., в книге: L. Say. Turgot. Paris, 1887, p. 99-101.

Властям пришлось послать про­тив Мандрена отряд в 2 тыс. человек, но правительственным войскам трудно было бороться с контрабандистами, окруженными всеобщим сочувствием народа. В конце концов Мандрен был пре­дательски схвачен на территории Сардинского королевства, при­везен во Францию и казнен, но песня о Мандрене, la Complain-te de Mandrin, живет в памяти французского народа и в сере­дине XX в.

В этой стране голода, нищеты, народных бедствий королевский Версаль представлял собой совсем иной, обособленный мир. Голоса народной нужды не проникали за зеркальные окна вер­сальского дворца. Здесь звучала музыка - клавесин, лютни, скрипки. По вечерам бессчетные ряды окон озарялись ярким све­том. Королевский дворец ослеплял роскошью, богатством, вели­колепием. Приезжие знатные гости удивлялись: какая легкая, счастливая, беззаботная жизнь неторопливо течет в этих парад­ных праздничных залах.

То были иллюзии. Верным было лишь то, что здесь никто не думал о бедственном положении королевства. Кому какое дело до того, что кто-то страдает, что кто-то мучается? Здесь развле­кались: королевские охоты сменяли костюмированные балы; теат­ральные представления чередовались с пышными празднествами. Деньги текли без счета. Король Людовик XV уверенно говорил: «На мой век хватит». Ему приписывали и другое изречение: «После меня хоть потоп». Эти циничные афоризмы весьма точно передавали дух царствования Людовика XV. Избалованный, кап­ризный, ограниченный и слабый человек, король видел главное назначение монархии в том, чтобы безоговорочно и немедленно удовлетворять все прихоти, все самые взбалмошные и необуздан­ные желания ее главы.

Но этот монарх, любивший позу могущественного властите­ля, всесильного самодержца, был лишь по видимости единствен­ным повелителем своих подданных. В действительности страной правили его фаворитки - по очереди - госпожи Шатору, Помпадур, Дюбарри, или, вернее сказать, фавориты фавориток. Празднич­ная жизнь во дворце скрывала за собою тайные козни, происки, интриги. Сведущие люди знали, что добиться королевского указа или иного решения можно было, действуя не через министров, а через субреток или возлюбленных госпожи де Помпадур. Было также хорошо известно, что мнение этой дамы важнее любых официальных инстанций.

38 Не склонный преувеличивать народные восстания историк говорит о «граж­данской войне между контрабандистами и откупной системой». См.: М. Ma­rion. Histoire financiere de la France..., p. 19.

Фрейлина королевы. Гравюра Мальбеста по рис. Моро

He удивительно, что при этом растлении нравов, распутстве, казнокрадстве, всеобщей продажности государственные интересы и нужды подданных находились в величайшем пренебрежении. Прихоти королевской метрессы в глазах короля и двора были в сто раз важнее требований народа. Единственно, что забогило монарха и его двор - это пополнение усердно опустошаемой казны. Все средства хороши, чтобы казна не скудела. Откуда и каким путем выкачивают золото? Кто расплачивается за безумное мото­вство, бессчетные расходы двора? Что будет с государством завтра? Об этом не хотели думать. В Версале жили сегодняшним днем.

Под стать этому хищническому, близорукому, преступному ве­дению дел внутри государства, с неотвратимостью влекущему мо­нархию к крушению, которое трудно даже назвать внутренней политикой, была и внешняя политика королевства.

Основное содержание внешней политики Франции в годы Лю­довика XV составляло соперничество с Англией, то проявляв­шееся экономическим соревнованием, то прорывавшееся ожесточен­ными войнами. При этом безвольный и легкомысленный король зачастую лично вмешивался в дипломатические отношения, всту­пая (тайно от своих министров иностранных дел) в переписку с иностранными дворами, посылая им своих эмиссаров , запуты­вая и без того сложную ситуацию 40. Отсюда - неожиданные по­вороты и скачки во внешней политике Франции и даже войны, стоившие стране огромных жертв, но не оправданные интереса­ми страны и не популярные у народа.

Одной из таких войн была так называемая война за польское наследство (1733-1735), в которую Франция оказалась втянута из-за династических соображений. Людовик XV, женатый на доче­ри незадачливого польского короля Станислава Лещинского (воз­веденного некогда на трон Карлом XII и сброшенного с трона после разгрома Карла Петром I), захотел вернуть ему утерян­ный трон, ставший вакантным в 1733 г. В сентябре 1733 г. Ста­нислава даже вновь избрали королем Польши; но уже через три недели он был свергнут с престола сторонниками другого претен­дента на польский трон - саксонского курфюрста Фридриха-Ав­густа, поддержанного Россией и Австрией.

Станислав укрылся в Данциге, куда Франция смогла выслать только небольшой отряд в 1500 человек; вскоре Станиславу при­шлось бежать в Пруссию, а отряд, посланный ему на помощь, попал в плен в Россию. Французские всйска вторглись в австрий­ские владения на Рейне и в Италии, но несколько безрезуль­татных сражений привели только к охлаждению между Францией и ее союзником королем Сардинии. В конце концов Франция оказалась в состоянии дипломатической изоляции и была вынуж­дена прекратить военные действия. По Венскому договору (3 ок­тября 1735 г.) Людовик XV отказался от польской короны за Станислава Лещинского; последнему, правда, за это оставили ти­тул короля и предоставили в пожизненное владение Лотарингию и герцогство Бар. По дополнительному договору (28 августа 1736 г.) Франция обязывалась выплачивать ежегодно герцогу Лотарингскому компенсацию в 4,5 млн. ливров. Зато Франция должна была после смерти Станислава получить Лотарингию навечно. Но все влияние Франции в Польше было сведено к нулю.

39 В качестве такого секретного эмиссара выступал молодой Дюмурье, из­вестный позднее своей изменой Революции. Рассерженный его вмешатель­ством в иностранную политику министр Людовика XV д'Эгильон запрятал его в Бастилию, где он пробыл с 1775 по 1778 г.

40 De Broglie. Le secret du roi. Correspondence secrete de Louis XV avec ses ag.\nts diplomatiques, 1752-1774. Paris, 1878; E. Саго. La Fin du dix-hui-tieme siecle. Etudes et portraits, v. 1. Paris, 1880, p. 126-154.

В 1740 г. Франция вступила в «войну за австрийское наслед­ство» (1740-1748), начатую спором между Фридрихом II прус­ским и австрийской императрицей Марией-Терезией. Фридрих тре­бовал себе Силезию, на которую Пруссия давно претендовала; Австрия отказывалась ее уступить. Так началась война, в которую Франция вступила союзницей Пруссии. В войну оказались втя­нуты, с одной стороны, кроме Пруссии и Франции, Испания, Бавария, Саксония, Неаполь, Сардиния, Швеция, а с другой - Австрия, Англия (вступила в войну в 1744 г.), Голландия, а с 1747 г. и Россия. Французы потерпели ряд поражений от ав­стрийцев (под Линцем, под Прагой, под Деттингеном); лишь в Голландии французы одержали несколько побед (сражение под Лоуфельдом, взятие крепости Берг-оп-зоом). Франция сделала также попытку перенести войну на территорию Англии, доставить туда претендента (Карла Стюарта) и разжечь там гражданскую войну; но отряды претендента потерпели поражение, а флот Анг­лии наголову разбил французский флот 14 июня 1747 г. В это вре­мя Фридрих II договорился с Австрией о прекращении войны. По Аахенскому договору (18 октября 1748 г.) Силезия закреплялась за Пруссией, Мария-Терезия была признана императрицей Авст­рии, к Испании отходили некоторые итальянские владения Австрии (Пьяченца и Парма); Франции же пришлось отказаться от под­держки претендента, признать права Ганноверского дома на анг-глийский престол, срыть укрепления Дюнкерка и очистить провин­ции Голландии, занятые ее войсками. Эта война принесла Фран­ции только жертвы и потери. Государственный долг возрос на 1200 млн. ливров 41.

В 1756 г. Франция оказалась уже союзницей Австрии в войне против коалиции Пруссии и Англии; к Франции и Австрии при­соединились также Россия, Саксония, Польша и Швеция, с тре­вогой наблюдавшие за усилением Пруссии. Так началась война, получившая позднее название Семилетней (1756-1763 гг.). Еще до официального объявления войны Франция и Англия столкну­лись в Индостане, Африке и Америке: в Индии войска лорда Клайва разбили (1752) войска французского резидента Дюпле, в Африке английский флот уничтожил прибрежный французский форт Анамабу (Сенегал), в Америке шли споры и происходили вооруженные столкновения из-за Антильских островов, которыми Франция очень дорожила, и из-за неуточненной границы между английскими колониями и Французской Канадой    и Луизианой.

41 А- ТocQueville. Histoire ph'Iosophique du regne de Louis XV, t. II, p. 44.

42 A. Tocqueville. Histoire philosophique du regne de Louis XV, t. II, p. 167, 168. 13 E. В. Тарле. Очерки истории колониальной политики   западноевропейских государств  (конец  XV - начало  XIX   в.).  М.-Л.,   1965,  стр.  207.

Военные действия Семилетней войны развивались вначале бла­гоприятно для Франции, одержавшей несколько незначительных, но громких побед на море и в Канаде, но вскоре недисциплини­рованность командного состава (доходившая до того, что морские офицеры из дворян, носившие красные мундиры, отказывались подчиняться .«синему» адмиралу из третьего сословия) 42 и дезор­ганизация снабжения армии, отданного на откуп денежным вороти­лам из окружения министра Шуазеля, обернулись для Франции рядом катастрофических поражений на суше и на море. Фран­цузская армия оказалась разбитой в сражениях при Росбахе, Кре-вельте, МинДене и Филингхаузене на территории Германии; в Ка­наде англичане овладели Квебеком, в Карибском море - островами Мартиника и Гваделупа (Антильские острова); в Индии англи­чане разбили войска французского командующего Лалли, который возбудил против Франции все туземное население и тем самым значительно ослабил возможности сопротивления; наконец, фран­цузский флот был разгромлен и потоплен в ряде столкновений. Морской министр Берье объявил, что Франция вообще неспособ­на противостоять Англии на море, и продал частным лицам воен­ный флот королевства и все запасы адмиралтейства.

В конце концов после неудачной, непопулярной и изнуритель­ной войны Франции пришлось в ноябре 1762 г. пойти на мирные переговоры; по мирному договору, подписанному в Париже 10 фев­раля 1763 г., Франция теряла свои владения в Индии, кроме пяти городов, где ей запрещалось возводить укрепления, уступала Англии всю Канаду и владения по левому берегу Миссисипи; кроме того, Франция отдавала Луизиану Испании в возмещение понесенных ею потерь. Но по настояниям негоциантов Бордо, Гавра и Нанта, связанных с импортом колониальных товаров и с негроторговлей, французской дипломатии удалось добиться воз­вращения Франции Антильских островов, причем считалось, что это с лихвой возмещает все потери 43.

Все это вместе взятое - полная неспособность абсолютистско­го правительства, проявлявшаяся в течение стольких лет как во внешней, так и во внутренней политике, нищета народных масс, наряду с этим вызывающая роскошь и разврат двора, неумелое ведение войн, чуждых интересам страны, бессмысленность пресле­дований протестантов и янсенистов, ссоры с парламентами, ко­торых абсолютизм так и не сумел сломить,- все это неоднократ­но на протяжении XVIII в. приводило Францию к экономическим, политическим и социальным частным кризисам, отражавшим общий кризис и загнивание феодально-абсолютистского строя. Некоторые дальновидные современники видели и понимали это. Так, уже в 1751 г. бывший министр иностранных дел Людовика XV д'Аржансон записывал в своем дневнике: «Все это горючий материал, бунт может перерасти в мятеж, а мятеж во всеобщую революцию...» 44. Несколько поздней о том же писал и Вольтер: «Все, что я вижу, бросает семена неминуемой революции» 45. Даже некоторые лица в правительстве настолько не доверяли своим силам, что были готовы в любой момент бросить свой пост. Так, в 1758 г. министр Людовика XV, ставленник маркизы Помпадур аббат Берни, обращался к своей покровительнице с просьбой об отставке: «Я больше не могу отвечать за мою работу... Я вижу, куда мы идем, и не хочу быть обесчещенным» 46.

Поэтому весь период правления Людовика XV может быть определен как период самодискредитации королевской власти. Ре­зультаты этого ярко сказались в примере, приводимом в 1774 г. парижским книгоиздателем Арди: когда Людовик XV заболел в 1744 г., за его здоровье в соборе Парижской богоматери было заказано 6 тыс. месс: в 1757 г., после покушения Дамьена на короля и соответствующего подъема роялистских чувств,- только 600; и, наконец, когда Людовик XV действительно умирал, было заказано только 3 мессы; во всем Париже не нашлось и пяти че­ловек, желающих молиться за короля47. И когда он умер (10 мая 1774 г.), Франция вздохнула с облегчением.

КАНУН РЕВОЛЮЦИИ

Первые годы правления Людовика XVI показывают, что в правящие круги Франции уже проникло смутное представление о невозможности управлять страной по-старому. Девятнадцати­летний король начал свое царствование многообещающе. Он от­казался от 24 млн., поднесенных ему при вступлении на престол. Он уволил и выслал из Парижа вызывавшего всеобщую ненависть канцлера Мопу и аббата Терре, ревностных приспешников режи­ма Людовика XV, и призвал на должность генерального контро­лера финансов популярного в кругах буржуазии Робера Тюрго

44 «La France au milieu du XVIIIе siecle d'apres le journal du marquis d'Argen­son...*. Paris,  1898, p.   133. 4;   Voltaire. Oeuvres completes. Kehl,  1785, t. 76, p. 256 (Lettre au  m-quis de Chauvelin, 2 avril 1764).

46 Цит. no: Ch. Aubertin. L'Esprit public au XVIII siecle  Paris, 1873, p. 350.

47 Ф. Рокэн.   Движение   общественной   мысли   во Франции   в   XVIII  веке 1715- 1789 гг  СПб., 1902. стр. 336.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч.. т. 24, стр. 405. A. R. ]. Target. Oeuvres, t. VII. Paris, 1810, p. 154.

60 В. С. Люблинский. Вольтер и «мучная война».- «Из истории обществен­ных движений и международных отношений. В память академика Е. В. Тарле». М., 1957; Е. Fame. La disgrace de Turgot. 12 mai 1776. Paris, 1961.

" Парламент Франш-Контэ отказывался зарегистрировать этот «незаконный» акт  в течение девяти лет.

Но это продиктованное необходимостью стремление нового мо­нарха править по-новому натолкнулось на энергичное сопротивле­ние реакционных феодальных сил; привилегированные сословия изо всех сил цеплялись за свои привилегии. Так, например, при­дворная партия в 1780 г. добилась королевского ордонанса, по которому недворянам и даже новым дворянам, не имеющим че­тырех поколений дворянских предков, закрывался доступ к офи­церским чинам в армии и флоте.

С особой силой сопротивление привилегированных сказалось во время недолгого министерства Тюрго (1774-1776). Он при­надлежал по происхождению к высшим кругам служилого дворян­ства и рано выдвинулся как мыслитель, проводник взглядов но­вой экономической школы физиократов, создавших еще в середине века, т. е. в период полного господства феодально-абсолютистско­го строя, «первую систематическую концепцию капиталистического производства»48. Назначенный еще во времена Людовика XV (1761) интендантом Лиможского генералитета (области Лимузен и Ангумуа), он внес значительные улучшения в дело взимания налогов во вверенных ему областях, добился отмены ненавистной натуральной дорожной повинности, заменив ее денежным сбором, и провел ряд мероприятий по борьбе с неурожаями и голодом. Однако предложенная им система свободы торговли зерном встре­тила тройное сопротивление: со стороны голодных народных масс, требовавших, чтобы власти обеспечивали их дешевым хлебом, со стороны местной администрации, боявшейся хлебных бунтов, и со стороны генерального контролера (министра) финансов Людовика XV аббата Террэ, противника физиократов и вообще врага вся­ких новшеств.

В августе 1774 г. Терре был смещен, и на его место был назначен Тюрго, бывший к тому времени морским министром; он предложил новому королю широкий план реформ. В первую очередь он рекомендовал Людовику XVI ввести режим строгой экономии. «В будущем можно надеяться,- писал он королю 24 ав­густа 1774 г.,- путем поднятия сельского хозяйства, уничтоже­ния злоупотреблений при сборе налогов и более справедливого распределения повинностей добиться значительного улучшения по­ложения народа, не уменьшая при этом сколько-нибудь чувстви­тельно доходов государства; но никакие реформы невозможны без предварительной экономии» 49. В числе его реформ следует в пер­вую очередь отметить введение полной свободы внутренней тор­говли зерном, упразднение по всей Франции натуральной дорожной повинности, замененной денежным сбором, падавшим на всех собственников, т. е. не только на третье сословие, но и на при­вилегированных. Вслед за тем была объявлена отмена цехов, став­ших препятствием на пути технического прогресса. В преамбуле эдикта об отмене цехов и цеховых привилегий провозглашалось, что труд - естественное право человека, а не «королевское пра­во», которое «государь правомочен продавать, а его подданные должны приобретать за деньги».

Но реформам Тюрго не дано было осуществиться. Уже вес­ной 1775 г. во Франции в результате неурожая предшествую­щего года начался голод и по всей стране, включая Париж, про­катилась волна голодных бунтов. Существует довольно обоснован­ное предположение, что эти бунты, отмеченные историками как события «мучной войны», были не только стихийными, но и соз­нательно направлялись провокационной деятельностью противни­ков свободной торговли . Тюрго жестоко подавил бунты, но не мог справиться с противниками справа. Против Тюрго была вся придворная камарилья во главе с королевой Марией-Антуанет­той, недовольной его попытками экономить на содержании двора; против него выступили дворянство и церковь, разъяренные его стремлением упразднить их налоговые привилегии; церковь, кро­ме того, противилась намерению Тюрго ввести веротерпимость в стране; против Тюрго были цеховые мастера и парламенты, выступавшие в защиту незыблемых «законных» привилегий. Тюрго ставили в вину, что из-за него волновались народные массы, страдавшие от дороговизны хлеба и видевшие в его дея­тельности источник своих бед. В конце концов весной 1776 г. Тюрго уволили в отставку и все его нововведения были отмене­ны: правительство вновь ввело дорожную повинность и цехи, восстановило хлебные и прочие пошлины, вернулось к внутрен­ним таможенным барьерам.

В 1778 г. Людовик XVI назначил на место Тюрго женевско­го банкира Неккера (но как иностранец он получил звание ди­ректора финансов), известного противника свободной торговли. Но и Неккер видел необходимость каких-то реформ; поэтому, не­смотря на сопротивление парламентов, он провел ряд мер: отмену крепостной зависимости в королевских доменах51 и там, где еще держалось крепостное право, предоставление крепостным возможности выкупиться на свободу (но нужно отметить, что местами, и в первую очередь на монастырских землях, крепостные отно­шения сохранились до самой революции 1789 г.); отмену пытки при допросах и т. п. Неккер попытался также внести порядок в денежные дела королевства, выпустив несколько займов и ограничив расходы двора. Но предотвратить развал королевской Фран­ции не удалось и ему.

Война за независимость американских колоний (американская буржуазная революция XVIII в.) вызвала во Франции огромный энтузиазм. Со своей стороны правительство Людовика XVI по­пыталось воспользоваться ситуацией и отплатить Англии за пора­жения, нанесенные Франции в прошлых войнах. Поэтому, несмотря на внутренние финансовые трудности, еще весной 1776 г. из лич­ных средств короля повстанцам была дана ссуда в 1 млн. ливров; в дальнейшем французские субсидии и займы молодым Соеди­ненным Штатам составили свыше 8 млн. долларов 52. В 1777 г. из Франции в Америку направился отряд волонтеров, в который входили молодой либеральный маркиз Лафайет, будущий осново­положник утопического социализма Сен-Симон и другие вооду­шевленные идеями свободы молодые люди, чтобы вместе с вос­ставшими колонистами сражаться против Англии за свободу аме­риканского народа. В то же время французская буржуазия через подставную фирму «Родриго Горталес», во главе которой стоял энергичный делец и известный писатель Бомарше, снабжала пов­станцев вооружением и припасами.

В феврале 1778 г. Франция заключила договор с восставшими колониями; по этому договору она признавала американскую не­зависимость и обязывалась поддержать территориальные претен­зии США; ге обязались за это поддержать претензии Фран­ции на английские колонии в Вест-Индии. В 1779 г. Франция в союзе с Испанией выступила на помощь Соединенным Штагам. В этой войне французские волонтеры отличились в сражении под йорктауном (19 октября 1781 г.); французский флот, перестроенный заботами Гюрго, имел несколько удачных столкновений с англичанами. Французская эскадра немало содействовала разгрому английских сил под йорктауном, отрезав им возможность отступ­ления морем.

В сентябре 1783 г. в Версале был подписан мирный договор, по которому Англия признавала независимость 13 американских колоний и удовлетворяла некоторые претензии Испании. Договор подтверждал право Франции на острова Табаго и Св. Лючии из группы Антильских островов, города Пондишери, Чандернагор и фактории Карихал, Янаон и Маэ в Индии и возвращал Франции Сенегал и Горэ в Африке и право рыболовства у берегов Нью­фаундленда. Но вскоре министр иностранных дел Вержен подписал невыгодный для Франции торговый договор с Англией, по кото­рому английским купцам была предоставлена возможность свободно закупать хлопок во французских колониях; одновременно были снижены импортные пошлины на английские товары. Поэтому до­говор Вержена вызвал сильнейшее негодование в стране, особен­но среди негоциантов.

Ощущение неблагополучия в стране, неспособность феодально-абсолютистского правительства справиться с внутренними кризи­сами и внешними противниками не могли не волновать совре­менников. Долгие годы царствования Людовика XV и неудачи реформ Людовика XVI с полной очевидностью показали, что аб­солютная монархия, еще недавно - во времена «короля-солнца» Людовика XIV - казавшаяся могущественной, несокрушимой твердыней, теперь вступила в полосу упадка и разрушения. Ве­ликолепный парадный фасад уже никого не вводил в заблужде­ние. Все знали, что за ним скрывается развал, распад, нищета. Преступления, ошибки, просчеты, нагромождаемые королевской властью, раскрывали ее внутреннюю слабость.

С последних лет царствования Людовика XIV, в годы регент­ства и -царствования Людовика XV, Людовика XVI шло в общем нисходящее развитие абсолютной монархии. В этом была своя за­кономерность. Если во времена Генриха IV абсолютизм во Фран­ции отвечал потребностям исторического развития, то в XVIII в. он превратился уже в его оковы. Более того, вся феодально-абсолютистская система вступила в конфликт с задачами общест­венного развития страны.

Как это было видно из предыдущего, феодально-абсолютист­скую Францию раздирали глубокие внутренние противоречия. Их было много, и они по-разному проявлялись на поверхности поли­тической жизни. Но как ни многообразны и различны были эти противоречия, в каких бы разных аспектах они ни проявлялись, все они в конечном счете сводились к глубокому, непримири­мому конфликту между третьим сословием и феодально-абсолю­тистским режимом, возглавляемым монархией, защищающей ин­тересы привилегированных сословий.

Третье сословие составляло девять десятых населения Фран­ции. Оно было неоднородно в классовом отношении, и между бур­жуазией, крестьянством и плебейством, входившими в его состав, существовали немалые расхождения интересов. Но поскольку и буржуазия, являвшаяся экономически наиболее сильным классом, претендовавшим на первенство, и крестьянство - самая многочис­ленная часть населения, жизненно заинтересованная в ликвида­ции феодальных порядков,   и   плебейство - самая   обездоленная классовая группировка - все страдали от существовавшей феодаль­но-абсолютистской системы, это создавало условия для возникно­вения единого антифеодального союза. В борьбе против феода­лизма, против привилегированных сословий все классы и клас­совые группы третьего сословия, несмотря на существовавшие между ними противоречия, выступали пока едиными. Третье со­словие вступало в борьбу   с феодально-абсолютистским   строем.

-

/. R. Alden. American Revolution. London, 1954, p. 182.

ПРОСВЕЩЕНИЕ

Общественно-политические процессы нашли свое отражение в идеологической борьбе - в оживлении идейной жизни, в появле­нии целой плеяды мыслителей, ставивших в своем творчестве са­мые острые проблемы философии, социологии, искусства и т. п. XVIII век во Франции поэтому носит имя века Просвещения, и писатели этой эпохи известны в русской исторической лите­ратуре под общим именем просветителей. Ф. Энгельс писал об их деятельности: «Религия, понимание природы, общество, государ­ственный строй - все было подвергнуто самой беспощадной кри­тике; все должно было предстать перед судом разума и либо оправдать  свое  существование,  либо отказаться  от  него» 53.

Но это не означает, что просветители были единомышленни­ками во всем: понимая гнилость режима, который надо было еще свалить, одни предлагали скромные реформы, другие же ставили вопрос о решительной ломке существующего строя. Выступая вмес­те против изжившего себя феодально-абсолютистского строя, одни думали о его замене «разумным» устройством, не подозревая, что «это царство разума было не чем иным, как идеализированным царством буржуазии» 54, другие выдвигали идею глубокого соци­ального переустройства мира. Литература эпохи Просвещения яв­лялась ареной ожесточенной идейной борьбы. Просветители об­суждали и оспаривали проблемы собственности и отношения к на­роду, их мнения разделялись по вопросу о том, давать ли народу полноту истины или оставить ее привилегией избранных; одни из них делали ставку на просвещенный абсолютизм, надеясь с по­мощью «философа на троне» устранить наиболее вопиющие язвы режима, другие же готовы были искать выход в народном вос­стании или даже во всеевропейской революции. Отсюда - острая полемичность их произведений.

Довольно широкое распространение грамотности во Франции

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 16. Там  же, стр.   17.

XVIII в. (историки считают, что во Франции накануне 1789 г. было больше 47% грамотных мужчин, около 27% грамотных жен­щин) привело к весьма развитому книгопечатанию, и если пра­вительство боролось со смелой мыслью, отправляя писателей в Бастилию и сжигая их книги на костре, то это вызвало лишь расцвет торговли потаенной книгой, печатавшейся в типографиях Голландии, Женевы или Авиньона и контрабандой проникавшей во Францию. Поэтому, по свидетельству современников, книги просветителей были у всех  на руках55.

Одним из зачинателей французского Просвещения по праву считается скромный сельский кюре Жан Мелье (1664-1729), со­чинение которого «Завещание» не было опубликовано при жизни автора, но, переписанное им самим в трех экземплярах, стало распространяться по Франции в рукописных копиях. Сын дере­венского кустаря, Мелье хорошо знал жизнь и нужду народных низов Франции; его «Завещание» остро критикует не только фео­дально-абсолютистский строй, но и основы общества, построен­ного на присвоении одними результатов труда других, на господ­стве привилегированных (по знатности или по богатству) над народом. Кюре из Этрепиньи выступал как убежденный и после­довательный безбожник. Обличая алчность и лицемерие духовен­ства, он подчеркивал связь церкви с королевской властью как опоры тирании, как орудия угнетения народа. «Религия,- пишет Мелье,- поддерживает даже самое дурное правительство, а пра­вительство в свою очередь поддерживает даже самую нелепую, самую глупую религию...»56 Мелье высказывался не только про­тив французского абсолютизма, но и против частной собственно­сти. По его мнению, «зло, принятое и узаконенное почти во всем мире, заключается в том, что люди присваивают себе в частную собственность блага и богатства земли, тогда как все должны были бы владеть ими сообща на равных правах и поль­зоваться ими точно так же на одинаковом положении и сооб­ща» 57.

Мелье стремился просветить народ, чтобы побудить его совер­шить революцию. Он призывал своих современников: «Постарай­тесь объединиться, сколько вас есть, вы и вам подобные, чтобы окончательно стряхнуть с себя иго тиранического господства,... нис­провергните повсюду все эти троны несправедливости и нечестия, разможжите все эти коронованные головы, сбейте гордость и спесь со всех ваших тиранов»58.

55 D. Mornet. Les Origines intellectuelles de la Revolution francaise. Paris, 1933,

p. 430 et suiv. 80 Ж. Мелье. Завещание, т. I. M., 1954, стр. 67-ST Там же, т- II. стр 198.

К революции в XVIII в. призывали немногие. Мелье был одним из первых мыслителей, смело поста­вивших  вопрос о насильственном освобождении от тирании.

В те самые годы, когда «Завещание» Мелье начало расхо­диться в списках по стране, в Париже был опубликован «По­литический опыт о коммерции»59 экономиста Жана-Франсуа Мелона (?-1738 гг.). Признавая, что труд может явиться источни­ком богатства, он ставил вопрос о том, как из этой способности труда обеспечить извлечение максимальной прибыли - а это, сего точки зрения, и является основной целью экономической жизни. Поэтому он чрезвычайно высоко оценивал владельцев мануфактур. «Мануфактурист,- пишет Мелон,- заслуживает всяческого вни­мания законодателя»60. Стремясь обеспечить мануфактуристу большие прибыли, Мелон предлагал ввести во Франции юриди­чески закрепленное рабство для рабочих. Мелон доходил до того, что объявлял рабство лучшим уделом для рабочего, чем наемный труд: «Во всяком случае, он может быть уверен, что его будут кор­мить, когда немощь или старость сделают его неспособным к рабо­те». Предвидя возражения рабочих против своего проекта, Мелон пишет: «Предоставить суждение по вопросу о рабстве самим ра­бам, а не хозяевам, значит плохо разбираться в политике вообще. Поставьте вопрос, должны ли быть батраки, слуги, солдаты мили­ции, и представьте им судить: они все предложат равенство. Но так как законодатель знает невозможность этого равенства, ему и надлежит судить о том, какое подчинение лучше обеспечивает спо­койствие и благополучие нации в целом»61.

Шарль Луи Монтескье, барон де ла Бред де Секонда (1689- 1755 гг.), занимавший видный пост в провинциальном управле­нии Франции (сначала советник, а потом президент бордоского парламента), писатель, социолог и историк, был выдающимся представителем просветительского движения во Франции. В ано­нимном романе «Персидские письма» (1721 г.) он создал острую сатиру на феодально-абсолютистский строй, высмеяв бездарность государственного управления, нелепые и дорогостоящие прихо­ти двора,   религиозную   нетерпимость и т. п.   В   «Рассуждении о причинах величия и упадка римлян» (1734 г.) он делал попытку объяснить историю Рима, обходясь одними естественными при­чинами, отбрасывая теологическое объяснение исторического про­цесса. Но наибольшее впечатление на современников произвел его теоретический трактат «О духе законов», опубликованный им ано­нимно в Женеве (1748 г.).

68 Ж. Мелье. Завещание, т. III, стр. 356. О Мелье см.: В. П. Волгин. Мелье и его «Завещание».- Ж. Мелье. Завещание, т. I; Б. Ф. Поршнев. Народные истоки мировоззрения Жана Мелье.- «Из истории социально-политических идей». М., 1955; он же. Мелье. М., 1964; М. Dommanget, Le cure Meslier. Athee, communiste el revolutionaire sous Louis XIV. Paris, 1965; Г. С. Куче­ренко. Судьбы «Завещания» Ж. Мелье в XVIII веке. М., 1968.

59 /. F. Melon. Essai politique sur le commerce. [Paris]. 1734.

60 Цит. no: «Economistes-financiers du dix-huitieme siecle*, p. 693. Сочинение Мелона заслуживает внимания как одно из первых откровенных выступ­лений корыстной буржуазной мысли.

61 «Economistes-financiers du dix-huitieme siecle*, p. 681-682.

Монтескье.

Гравюра И. К. Набгольца.

Главное в учении Монтескье - различение трех форм государ­ственного управления: деспотии, основой которой является страх, монархии, основанной на «принципе чести», и республики, по­коящейся на добродетели. Признавая теоретически преимущество республики, Монтескье объявлял ее осуществимой только в малых странах; деспотия же, по его учению, характерна для огромных государств Востока - Персии, Индии, Китая и т. п. Наиболее пригодной для Франции формой правления объявлялась, таким образом, монархия. При этом Монтескье желал перенести на ро­дину идеализируемые им особенности английского государствен­ного устройства, выдвигая учение о благотворном значении раз­деления властей на независимые, но контролирующие друг друга инстанции - законодательную, исполнительную и судебную.

Взгляды Монтескье были для своего времени прогрессивны­ми, хотя они и проникнуты духом компромисса. Не признавая революционных методов борьбы, Монтескье все же пытался по­ставить преграду законов на пути произвола власти. Поэтому его учение нашло много сторонников среди либеральных верхов. Оно отразилось в американской конституции и в ряде конститу­ционных документов первых этапов французской революции.

Но среди современников были и критики Монтескье: особые возражения среди просветителей радикально-демократического крыла вызвали его метафизические положения о трех принципах государственного управления. Так, революционно настроенный Ла-бомель писал: «В Европе больше нет ни монархии, ни демокра­тии, ни деспотизма. Сегодня все - торговля... Прибыль стала принципом всех государств» 62. Через несколько лет эти же воз­ражения («Собственность - вот дух законов»63) выставил Ленге, отточенную формулировку которого так высоко оценил К. Маркс б4.

Из всех французских просветителей наибольшее влияние на современников оказал Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ, 1694- 1778), чьим именем иногда обозначают всю эпоху Просвещения 65.

82 [L. A. de la Beaumelle], Mes pensees. Londres, 1752, p. 63.

63 [N. Linguet]. Theone des loix civiles, ou Principes fondamentaux de la societe.

t. 1. Londres, 1767, p. 236. и К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 748.

65 О Вольтере существует огромная  литература. См.:  М. Ватт. Bibliography of Writings on Voltaire, 1825-1925. N. Y., 1929.

Вольтер.

Скульптура Гудона

То был писатель, драматург, публицист, историк и философ огром­ного таланта, оставивший глубокий след в развитии общественной мысли своего времени во Франции и далеко за ее пределами.

Всю свою долгую творческую жизнь, начавшуюся в 1717 г. трагедией «Эдип», Вольтер отдал борьбе против религиозного фа­натизма, против остатков крепостничества во Франции, против придворной камарильи, против бессмысленности войны. Его «Фи­лософские письма» (1734), опубликованные им после трехлетнего пребывания в Англии, противопоставляли (с позиций, враждебных абсолютизму) английские порядки, английскую философию (Локк), науку (Ньютон) и литературу (Свифт, Поп) француз­ским. Читателя тех лет поражала казавшаяся тогда крайне сме­лой мысль автора: «Не знаю, кто полезней для государства,- отлично напудренный сеньер, точно знающий, в котором часу ко­роль встает и в котором ложится, и напускающий на себя важный вид, играя роль раба в прихожей какого-нибудь министра, или негоциант, обогащающий свою страну, рассылающий из своей конто­ры приказы Сурагу и Каиру и содействующий счастью вселенной» 6в.

Этими строками Вольтера верхушка третьего сословия заявля­ла свои претензии на господство в стране. Абсолютистское пра­вительство ответило на это конфискацией и сожжением книги, автору же пришлось спасаться на окраине Франции, в Лотарин­гии, где он провел (с короткими перерывами) около 15 лет. И раньше, и позже Вольтер подвергался гонениям властей; в мо­лодости он узнал казематы Бастилии, позже предпочел не испы­тывать судьбу и последние десятилетия жизни провел в положе­нии изгнанника на самой границе Франции и Женевы, в Фернейском поместье. Лишь весной 1778 г. он снова приехал в сто­лицу. Париж устроил ему торжественную встречу, но через три месяца он умер.

Вольтер выступал крайне активно во всех жанрах, берясь ре­шать проблемы современных точных наук («Основы физики Нью­тона»), истории («Опыт о нраве и духе народов», «Век Людови­ка XIV» и др.), философии («Философский словарь»). Кроме того, Вольтер - зачинатель и мастер нового жанра, философской повести («Задиг», «Кандид», «Белый бык» и др.), в которой ос­новные идеи Просвещения представали перед читателем в доступ­ной и блистательно-остроумной форме. Он известен и как блестя­щий поэт-сатирик («Орлеанская девственница»), мастер велико­лепных трагедий, долго шедших на сценах театров всего мира. Осо­бенно выдвинула Вольтера в глазах современников предпринятая им защита жертв католической церкви (Каласа, Сирвена и Лабарра); мужественно, смело он боролся против могущественной церкви.

и Voltaire.  Lettres  philosophiques ou Lettres anglaises, ed,  de R.  Naves. Paris, 1964, p. 46, 47.

Следует, однако, отметить, что Вольтер был все же чужд низам третьего сословия; так, оставаясь деистом, он считал религию необходимой для «простонародья». Отсюда его формула: «Если бы бога не было, его следовало бы изобрести». Еще более откровенные мысли о роли, отведенной народу, высказаны им в статье «Собствен­ность»: «Нужны люди, не имеющие ничего, кроме своих рук и доброй воли... Они будут свободны продавать свой труд тому, кто захочет его лучше оплатить. Эта свобода заменит им собственность» 67. Но самые выразительные высказывания Вольтера обнаруживаются в его маргиналиях, не предназначавшихся им для печати и прочитан­ных лишь в наше время. Так, на ряде книг его библиотеки обнару­живается надпись «опасная книга», а на книге Неккера «О за­конодательстве и торговле зерном», высоко оцененной К. Марк­сом 6s, Вольтер надписал со страхом: «Эта книга была бы очень опасной, если бы народ умел читать» 69. Однако огромное влия­ние Вольтера на современников и последующие поколения опре­делялось не столько его позитивными взглядами, сколько тем ду­хом вольнолюбивого, насмешливого сомнения во всех законах и нормах старого мира, которое рождало блещущее талантом, иро­нией, умом его яркое творчество.

Громадное значение в развитии просветительской идеологии имел философ-материалист и писатель большого таланта Дени Ди­дро (1713-1784), создатель и многолетний редактор знаменитой «Энциклопедии наук, искусств и ремесел», ставшей чем-то вроде идейного штаба третьесословной мысли. Среди сотрудников «Эн­циклопедии» были Монтескье, Гюрго, Вольтер, Руссо, Даламбер, все самые крупные мыслители эпохи, ученые, инженеры, врачи и т. д.

Новым в «Энциклопедии» было ее подчеркнутое (даже в наз­вании) внимание к ремеслам, технике и т. п. Дидро сам изучал вопросы технологии и ряд статей заказал никому не известным авторам, мастерам различных отраслей производства, квалифици­рованным рабочим и т. д. «Энциклопедия» была одновременно справочным, научным и полемическим изданием. Многое, чего ав­торы не могли написать из опасения цензурных преследований, было высказано намеком и в таком виде доходило до читате­лей, умевших понимать недосказанное. Но реакция не упускала случая помешать публикации «Энциклопедии»: ее дважды запре­щали (в 1752 и 1759 гг.), многие статьи искажались и смягча­лись (тайно от Дидро) его издателем Лебретоном 70.

67 Voltaire Oeuvres completes, ed 1785, t. 54, p. 362, 363; см. также: В. С. Лю­блинский. Маргиналии Вольтера.- «Вольтер». Статьи и материалы под ред. М. П Алексеев;; Л.. 1947.

68 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. I, стр. 301-304.

69 См.: Л. С. Гордон. Вольтер - читатель Бейля и Неккера.- «Француз­ский ежегодник. 1961». М., 1962.

Все же Дид­ро довел издание до конца, выпустив с 1751 по 1772 г. 28 томов (17 томов текста и 11 томов иллюстраций и гравюр).

Большое внимание в «Энциклопедии» было уделено социаль­ной проблематике - в той мере, как это было допустимо для под­цензурного издания. И здесь ясней всего вырисовывается новизна и смелость - и вместе с тем ограниченность -этой чисто бур­жуазной идеологии. Крайне характерно, например, принципиальное положение, обнаруживаемое в сугубо практической по характеру статье самого Дидро «Кредит». «Наиболее надежным гарантом, который могут иметь люди в своих взаимных обязательствах, яв­ляется- после религии-выгода»'1. И хотя лично Дидро порой выражал какие-то смутные симпатии взглядам утопистов XVIII в.72, в целом «Энциклопедия» отстаивала идеал некоей «демократической монархии», основанной на «разумных» началах частной собственности и умеряемой сочувствием народу    .

Дидро также выступил как художественный критик, пропаган­дируя (в рукописной «Литературной корреспонденции» Мельхиора Гримма, рассылаемой избранным коронованным подписчикам раз­личных европейских дворов) новое - третьесословное по содержа­нию - искусство. Выступая против галантного, откровенно эроти­ческого искусства аристократических салонов и против помпезно-парадных картин, украшающих дворцы, он призывал художников обратиться к иному жанру: «Мне по душе этот жанр - нраво­учительная живопись. И так уже кисть долгие годы была по­священа восхвалению разврата и порока» 74. Дидро, таким обра­зом, требовал от художника правдивого и морально здорового отражения жизни.

Около Дидро и «Энциклопедии» группировался кружок фи­лософов-материалистов, именуемых «энциклопедистами», хотя не все они сотрудничали в этом издании. Из этого кружка едино­мышленников нужно в первую очередь отметить Гольбаха (1723- 1789) и Гельвеция (1715-1771), оставивших заметный след в развитии материалистической мысли. Гольбах также известен как одни из крупнейших воинствующих атеистов своего века; в от­личие от Вольтера, он выступал не только против фанатизма и нетерпимости католической церкви, но и против религии вообще, отрицая существование бога.

70 D. Е. Cordon and N. L. Torreg. The Censoring of Diderot's Encyclopedic and the Reestablished Text. N. Y., 1947.

71 «Encyclopedie...», t. IV. Paris, 1754, p. 445.

72 Д. Дидро. Собр. соч., т. VIII. М.-Л., 1937, стр. 498

73 См. в книге: /. Proust.   Diderot   et   I'Encyclopedie.   Paris,   1962, p. 9-81

(главы I и II о социальном происхождении и воззрениях «энциклопеди­ческой буржуазии»). " Л Дидро. Собр. соч., т. VI. М.-Л., 1937. гтр 81,

Дени Дидро.

Портрет Карла Ван Лоса

Его антирелигиозные памфлеты не потеряли своей остроты до настоящего времени; когда Ленин ре­комендовал учиться у публицистики атеистов XVIII века75, он, несомненно, имел в виду работы Гольбаха.

Материализм XVIII в., однако, был еще ограничен: его огра­ниченность, по словам Энгельса, «.заключалась в неспособности его понять мир как процесс» . Поэтому французские материа­листы XVIII в. остались в пределах материализма механического, а в вопросе о структуре и сути общества они находились в пле­ну идеализма и так и не вышли за пределы положения о том, что взгляды людей предопределяют законы, а законы предопре­деляют их взгляды.

Политические взгляды Гольбаха и Гельвеция отличались уме­ренностью. Гольбах писал, что социальное «неравенство является опорой общества... Благодаря различию людей и их неравенству слабый вынужден прибегать к защите сильного; оно же застав­ляет последнего прибегать к знаниям, мастерству более слабого, если он их считает полезным для самого себя»77.

Гельвеций очень близок Гольбаху и как философ, и как со­циальный мыслитель78. Однако в своем обосновании этики как высшего социального закона он вносит новые понятия, доводя учение утилитаристов до последовательного конца. Утверждая, что «единственным критерием поступков человека является интерес» 7Э, он приходил к выводу о том, что «польза есть принцип всех человеческих добродетелей и основание всех законодательств» 80. И здесь, таким образом, третьесословный (а точней - буржуаз­ный) принцип «пользы» выдвигался как критерий новой этики и нового - еще не осуществленного, но нетерпеливо ожидаемого - законодательства.

С «Энциклопедией» была тесно связана и группа экономии стов-физиократов. Крупнейшие из них - Франсуа Кенэ (1694- 1774) и Ткэрго - кроме сотрудничества в «Энциклопедии» оста­вили значительные теоретические труды По словам Маркса, их теория была  выражением «нового капиталистического общества, пробивающего себе дорогу в рамках феодального общества» 81. По его мнению, это «делает их настоящими отцами современной по-литическои экономии»   .

75 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 45, стр. 25-26.

76 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 287.

77 П. Гольбпх. Система природы, или о законах мира физического и мира ду­ховного. М., 1940, стр. 74

78 Г.  В.  Плеханов.  Избранные  философские   произведения,  т.   II.   М.,   1956, стр. 33-127.

79 К А. Гельвеций. Об уме. М, 1938, стр. 47.

80 Там же, стр. 49.

Физиократы выдвигали идеал общества, основанного на ча­стной собственности и наемном труде; они проповедовали пере­ход на капиталистический (фермерский) способ ведения сельского хозяйства. Они выступали сторонниками свободы предпринима­тельской инициативы и требовали от правительства невмешатель­ства в экономическую жизнь: отсюда их знаменитый лозунг «Lais-sez faire, laissez passer», т. е. «предоставьте свободу действо­вать». В своем труде «Размышления об образовании и распределе­нии богатств» Тюрго писал, выражая претензии верхушки третьего сословия: «Класс собственников есть единственный, который не вынужден добывать средства к существованию... Вследствие этого он может быть использован для таких главных потребностей об­щества, как война и руководство правосудием, посредством лич­ной службы или уплатой части своих доходов, с помощью ко­торых государство или общество нанимает людей для выполнения этой функции» 83. В этих словах отчетливо видно, что деньги уже претендуют на власть: класс собственников стремится оттеснить дворянство от управления страной.

Из среды народа, как и Дидро, вышел и Жан-Жак Руссо (1712-1778 гг.), один из зачинателей нового направления обще­ственной мысли - эгалитаризма. Сын женевского ремесленника, рано встретившийся с нуждой, он был сначала незаметным сотруд­ником «Энциклопедии» и впервые привлек к себе внимание сочи­нением по конкурсу, объявленному Дижонской академией на тему: «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1750). На этот вопрос Руссо ответил трактатом, в ко­тором читателю сообщалось, что наука и искусство только «об­вивают гирляндами цветов оковывающие людей железные цепи, заглушают в них естественное чувство свободы, для которой они, казалось бы, рождены, заставляют их любить свое рабство и создают так называемые цивилизованные народы» 84. С этим трак­татом в идейную борьбу эпохи вступал новый социальный слой - трудовые низы третьего сословия.

Идеи Руссо, высказанные затем в статье «О политической эко­номии» («Энциклопедия», 1754) и в работах «Рассуждение о про­исхождении и основах неравенства среди людей» (1754), «Об общественном договоре» (1762) и др., сначала произвели на сов­ременников впечатление смелых парадоксов. Дидро счел нужным смягчить впечатление от статьи Руссо, опубликованной в «Энцик­лопедии», и поместил впоследствии в т. XI «безопасную» работу Буланже на ту же тему и под тем же названием, что привело к разрыву между ним и Руссо.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. I, стр. 21.

12 Там же стр 12.

13 A. R ]. Turgot. Oeuvres. Paris, 1844, p. 14. 15

14 Жан-Жак Руссо.   Избранные сочинения   в трех   томах,   т. I. М.,   1961, стр. 45.

Не менее дерзкими и непривычными для эпохи были мысли, высказанные Руссо в романе «Эмиль, или О воспитании» (1763). Здесь он заявлял: «Труд... есть неизбежная обязанность для об­щественного человека. Всякий праздный гражданин - богатый или бедный, сильный или слабый - есть плут» 85. Руссо этим высказал отношение трудящихся масс Франции к привилегированным сословиям, включая «класс собственников», интересы которого от­стаивал Тюрго.

И саму собственность, как таковую, Руссо отвергает, объявляя ее виновницей всех социальных зол. «Первый, кто, отгородив уча­сток земли, напал на мысль сказать «это мое» и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы поверить ему, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, от скольких бед и ужасов избавил бы род че­ловеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы своим ближним: «Острегайтесь слушать этого обманщика: вы погибли, если забудете, что плоды принадлежат всем, а земля никому!» 86,- писал он.

Особое значение имеет трактат Руссо «Об общественном дого­воре, или Принципы политического права». Не сразу понятый современниками, по мере приближения революции он начал ока­зывать все большее влияние на читателей. Хотя содержащееся в нем учение о суверенитете народа и его праве на сопротивле­ние не было абсолютно новым (оно было за десять лет до того высказано в памфлете Лабомеля «Терпимый азиат»87, но тогда памфлет, к счастью его автора, прошел незамеченным), в книге Руссо это учение было изложено как строгая и последователь­ная система, по логичности и убедительности не уступавшая по­строениям Монтескье,- и в то же время несравненно более де­мократичная.

Руссо известен и как романист: кроме уже упомянутого оомана «Эмиль», он произвел огромное впечатление на современ­ников своим  романом  в  письмах  «Жюли,  или  Новая   Элоиза»

Жан-Жак Руссо. Эмиль, или О воспитании. М, 1911, стр. 269, 270.

/. /. Rousseau. Discours sur 1 origine et les fondements de l'inegalite parmi les

hommes Paris,1964, p. 102.

[L. A. de la Beaurnelle] L'Asiatique tolerant... Amsterdam [Paris?], s. a. [1748J.

36. Жан-Жак Рцссо. Портрет работы А- Рамзей

(1761 -1763), где психологический накал страстей подчеркивает­ся социальным противопоставлением влюбленных: героиня романа аристократка Жюли д'Этанж любит выходца из третьего сосло­вия, своего домашнего учителя Сен-Пре. Большое значение имела также «Исповедь» Руссо (1782) - произведение мемуарного жан­ра, открывшее новую страницу в истории литературы.

Громадное влияние Руссо на современников и передовых людей конца XVIII-начала XIX в. объяснялось не только его боль­шим и оригинальным талантом, но и главным образом тем, что он выражал в ясной и образной форме неотчетливые, смутные чувства и социальные чаяния народа, что он выступил провоз­вестником надвигавшейся революционной бури. Сильнее, чем кто-либо из писателей Просвещения, Жан-Жак Руссо поставил про­блему равенства как главное требование века. При всей противо­речивости и многосторонности толкования понятия равенства в его политических и социальных аспектах, само это требование в эпо­ху борьбы против сословной монархии приобретало огромное ре­волюционизирующее влияние.

Значительно менее известно имя другого эгалитариста, Анжа Гудара (1720-1791). Не поднимаясь до теоретических обобще­ний Руссо, он все же с большой силой отразил ярость народ­ных масс Франции второй половины века, их нежелание дальше мириться со своей участью. Поэтому он сочувственно посвятил движению Мандрена один из своих ранних памфлетов («Поли­тическое завещание Луи Мандрена», 1755), в котором обращал­ся к имени популярного контрабандиста, чтобы решительно за­клеймить ненавистную народу откупную систему и оправдать во­оруженную борьбу народа за свои права.

В своем основном экономическом труде Гудар предлагал аб­солютистскому правительству устранить ряд препятствий, меша­ющих процветанию Франции: расходы на содержание королев­ского двора, привилегии старой феодальной знати и новых вы­скочек - одворянивающихся буржуа: откупщиков, арматоров, фи­нансистов, привилегии духовенства, владеющего, по его словам, третью земельных угодий страны. Гудар требовал от правитель­ства парцелляции земельных богатств феодалов и церкви для рас­пределения их между крестьянами, а также он предлагал го­сударству обложить неограниченными налогами имущество финан­систов, обещая, что Франция воспримет это «как акт справед­ливости и милосердия, а не как действие деспотической власти» 8S. Впоследствии, в эпоху революции,   Робеспьер объявил Руссо­своим идейным предшественником и учителем; и если идеи Мон­тескье легли в основу первых (буржуазных) конституций, то по­литическое учение Руссо об общей воле и диктатуре было исполь­зовано якобинцами в их борьбе за построение демократической республики.

48 [A. Coudar]. Les Interets de la France mal entendus..., t. II. Amsterdam   1756 P. 147

Выдвинутое эгалитаристами требование парцелляции земельных угодий было впоследствии подхвачено в аграрной про­грамме «Социального кружка», организатор и идеолог которого Никола де Бонвиль писал: «Каждый человек имеет право на землю и должен владеть земельной собственностью, обеспечивающей су­ществование. Он вступает во владение при помощи труда, и его доля должна быть ограничена правами ему равных» 89.

Кроме просветителей, отражавших претензии верхних слоев третьего сословия, кроме эгалитаристов, отразивших чаяния тру­довых низов, эпоха выдвинула несколько передовых мыслителей, представителей (или зачинателей) утопического коммунизма. Они идут дальше эгалитаристов, усматривая источник всех зол обще­ства в частной собственности. Взамен нее они выдвигают идеал социального строя, основанного на началах общественной собствен­ности, совместного труда и уравнительного распределения. Исто­рия сохранила их имена - это Морелли и Габриель Бонно де Мабли (1709-1785). Лично наименее известен из них был Морел­ли, о котором не сохранилось никаких сведений; но его основ­ной теоретический труд «Кодекс природы, или истинный дух ее законов» (1755), опубликованный затем в собрании сочинений Дидро (1773), оказал в эпоху революции большое влияние на Бабефа, который и называл Дидро в первую очередь одним из своих учителей вместе с Руссо и Мабли.

Особенностью коммунистической теории Морелли является ее подчеркнутый рационализм90. Общество, построенное на частной собственности, представляется ему неразумным, и он разрабаты­вает, по его словам «образец законодательства, согласно с наме­рениями природы»91. В реальности или осуществимости своего «кодекса» он не сомневался; при этом, далекий от мысли о ре­волюции, он возлагал все надежды на абсолютизм, заботящий­ся о благе своих подданных. Но строй, основанный на началах общественной собственности и обобществленного труда, представ­лялся ему демократией 92.

Для Мабли таким идеальным общественным строем является коммунизм; но, в отличие от Морелли, он исходит не из рацио­налистических построений, а из учения о страстях.

89 Цит.  по:  IV. Markov.  Grenzen des  Jakobinerstaates.- «Grundpositionen der franzosischen Auflarung». Berlin, 1955, S. 335.

90 См.: В. П. Волгин. Коммунистическая теория  Морелли. В кн.: Морелли. Кодекс природы, или истинный дух ее законов. М., 1956.

91 Морелли. Кодекс природы... М., 1956, стр. 209-248. 95 Там   же, стр.   135

Он уверен в том, что частная собственность - источник всех «дурных страстей общества», но именно эти «дурные страсти», по его мнению, де­лают теперь, т. е. в XVIII в., невозможным построение бесклас­сового общества. При этом, по его мнению, не только собствен­ники никогда не откажутся от своей собственности, но и народ «слишком развращен» вековой привычкой подчиняться.

Особенностью Мабли по сравнению с другими мыслителями XVIII в. является то, что он отчетливо представлял себе не­обходимость и неизбежность насильственного изменения сущест­вующего строя. В произведении «О правах и обязанностях граж­данина» (1789) он писал: «Гражданская война является благом, когда общество без помощи этой операции подвергается гибели от гангрены и... риску погибнуть ог деспотизма»93. Эту мысль выска­зывали, кроме него, только ныне полузабытые Гудар и Лабомель.

Историки, общественной мысли Франции XVIII в. отмечают и других утопистов: Леже-Мари Дешана (1716-1774), Шарля-Франсуа Тифэня Делароша (1729-1774), Никола-Эдма Ретифа де-ла-Бретон (1734-1806) и Луи-Себастьена Мерсье (1740 - 1814). Но первый из них оставил свои основные положения в рукописи, по-видимому, оставшейся недоступной его современни­кам и поэтому не оказавшей влияния на общественную мысль эпо­хи. Остальные же изложили свои идеи в беллетристической фор­ме и восприняты были больше как художники, чем как мысли­тели.

Необходимо знать, что идеи буржуазных просветителей, эга­литаристов и утопистов отнюдь не просто укладывались рядом, а вступали в ожесточенную борьбу: так, Морелли протестует в «Кодексе природы» против учения Монтескье о трех основах государственного строя, а Вольтер в книге «Век Людовика XV» яростно выступает против «людей, достаточно безумных, чтобы утверждать, будто термины «мое» и «твое» - преступление»94. Кружок энциклопедистов тоже с некоторым опасением присмат­ривался к тому, как «полуобразованная молодежь», по их словам, склоняется к  «анархии»   .

Художественная литература эпохи Просвещения, как и изоб­разительное искусство, отражает эту борьбу идей. Лучшие и наи­более заметные произведения французской литературы XVIII в., от «Похождений Жиль Бласа де Сангильяна» Алена-Рене Лесажа (1668-1747) до «Безумного дня. или Женитьбы Фигаро» Пьера-Огюстэна де Бомарше (1732-1799), в той или иной форме полны духа протеста; далеко не случайно действие обоих названных про­изведений, отражающих общественные отношения Франции XVIII в., было перенесено их авторами в некую условную Испа­нию, чтобы не возбудить преследований французской цензуры.

93 Г. Мабли. Избранные произведения. М.-Л.. 1950, стр.  266. 91 Voltaire. Oeuvres completes. 1785, t. 25, p. 500.

95 Л. С. Гордон   Никола-Антуан Буланже и кружок энциклопедистов.- «Но­вая и новейшая история», 1962, № 1

Характерно для эпохи и то, что король Франции Людовик XVI, поняв политическое значение веселой комедии Бомарше, яростно противился ее постановке - и был вынужден уступить.

Цензурный гнет подчас приводил к тому, что значительней­шие произведения эпохи не могли быть своевременно опублико­ваны: так, антиклерикальная повесть Дидро «Монахиня», раз­облачавшая преступления и разврат церковников, была опубли­кована впервые в 1798 г., а Вольтер, осмелившийся бороться с цензурой, выпускал свои произведения то анонимно, то под псев­донимом и постоянно отрекался от них. Самая боевая и самая острая из его философских повестей «Кандид», несомненно, бы­ла написана с оглядкой на цензуру и с намерением обойти ее бдительность: отсюда вытекали сама композиция повести, сжатость ее изложения и краткость, позволившая опубликовать ее малень­ким томиком in 12и, удобно скрываемым от полиции. Известно, впрочем, что уже через три дня после появления книги в под­польной продаже в Париже полиции было предписано принять меры «для прекращения распространения столь скандальной бро­шюры и обнаружения авторов»   .

Говоря о французской литературе XVIII в., следует упомя­нуть забытого ныне писателя Анри-Жозефа Дюлорана (1719- 1793). Представитель плебейского крыла французского Просве­щения, автор антирелигиозных поэм, романов и философских очер­ков, он широко использовал в своем творчестве народную лексику, легенды и песни. Важнейшее его произведение - роман «Кум Матье, или Превратности человеческого разума» (1766). Интере­сен также его памфлет против власти денег «История моего ку­зена Омвю»,-история о человеке из золота и о всеобщем пре­клонении перед ним. В 1766 г. Дюлоран был схвачен церковными властями и осужден, как автор «кощунственных» произведений, на пожизненное заключение. Судьба Дюлорана, сошедшего с ума и умершего в монастырской тюрьме,- показатель отношения реак­ции к Просвещению 97.

96 С. Lanson. Note sur Candide.- «Annales de la Societe Jean-Jacques Rous­seau*, t 7. Geneve, 1905, p. 132

s" О Дюлоране см.: Л. С. Гордин. Некоторые итоги изучения запрещенной литературы эпохи Просвещения (вторая половина XVIII в.).- «Француз­ский ежегодник. 1959», М., 1961; К. Schnelle. Aufklarung und klerikale Re-aktion. Der Prozcss gegen den Abbe Henri-Joseph Laurens. Ein Beitrag zur deutschen und franzosischen Aufklarung. Berlin, 1963.

Даже в книгах писателей XVIII в., не связанных с просве­тительским движением и не ставивших перед собой задач непо­средственной пропаганды просветительских взглядов, все же от­ражено разложение французского абсолютизма: так, в известном романе Антуана-Франсуа Прево д'Экзиль (1697-1763) «История шевалье де Грие и Манон Леско», опубликованном в 1731 г., мимоходом показано всевластие откупщиков, жертвами которых оказываются герои романа, а в романе в письмах «Опасные связи» (1782) Пьера-Амбруаза-Франсуа Шодерло де Лакло (1741-1803) моральное разложение и деградация привилеги­рованной верхушки общества составляет основное содержание книги.

Близкие явления - смену и борьбу направлений - мы нахо­дим и в других видах французского искусства XVIII в. Со смертью Людовика XIV холодное величие придворного класси­цизма перестало удовлетворять даже близкие ко двору круги. Если эпоха Регентства, а затем Людовика XV характеризуются изнеженным искусством рококо, то к концу века сама королева Фоанции Мария-Антуанетта переселяется из пышного Версаля в «уютный» дворец Малого Трианона, где пытается «приблизить­ся к природе» в соответствии с заметами Руссо.

Но по мере приближения революции, по мере отвращения об­щественного мнения от вкуса привилегированной верхушки проис­ходит новый поворот к классицизму, насыщенному уже иным, ре­волюционным содержанием. Поэтому, например, в живописи проис­ходит изменение тематики (и колорита) картин от изысканного эро­тизма Буше (1703-1770) и его ученика Жана-Оноре Фрагонара (1732-1806) к жанру Жана-Батиста Симеона Шардена (1699- 1779) и Жана-Батиста Греза (1725-1805), высоко ценимых Дидро, и, наконец, к неоклассицизму у Жака-Луи Давида (1745-1825), ставшего вскоре признанным художником рево­люции.

В музыке эпохи также шла борьба между придворно-галантным направлением, ярко представленным в творчестве композитора Жа­на-Филиппа Рамо (1683-1763) и более демократическим-ко­мической оперой, создателем которой считается Андрэ-Эрнест-Модест Гретри (1741-1813). Во второй половине века внимание верхушки общества было привлечено спорами «глюкистов и пич-чинистов» - борьбой между сторонниками более демократического искусства поселившегося во Франции австрийского композитора Кристофа- Виллибальда Глюка (1714-1787) и салонно-галантной музыки итальянца Пиччини. Но характерно и то, что в памфлете уже упоминавшегося эгалитариста Анжа Гудара «Разбой итальян­ской музыки» (1780) отношение автора к этим спорам резко от­рицательно: по его мнению, народ не заинтересован в споре уче­ных меломанов, его интересует лишь песенка на политическую тему.

Но не проблемы музыкального искусства и не споры о му­зыке определяли судьбу страны. Кто прислушивался к этим спо­рам? Страна жила иным. Ряд верных примет предвещал близость грозы. Все чувствовали: так долго не может продолжаться, все были недовольны. Уже не землетрясение в Лиссабоне и не осво­бодительные сражения восставших против британской короны аме­риканских колонистов волновали умы во Франции. Вода подступа­ла к горлу в собственном доме. То здесь, то там, в разных концах королевства вспыхивали крестьянские выступления; их нельзя было ни искоренить, ни даже подавить. Год от году вол­на крестьянских мятежей поднималась все выше и выше, она за­хлестывала уже всю страну.

В Версале, в королевском дворце, не хотели замечать этих грозных предвестников бури. Здесь танцевали. Беззаботная, не­удержимая в своем изобретательном легкомыслии молодая короле­ва Мария-Антуанетта смеялась над тягостными сомнениями ее мед­лительного и нерешительного супруга. Здесь по-прежнему жили се­годняшним днем.

А страна шла навстречу надвигавшейся буре. Из уст в уста передавали слова Руссо из ставшего знаменитым его романа «Эмиль»: «Мы приближаемся к состоянию кризиса и к веку ре­волюций» 98. Зтот «век революций» уже надвигался вплотную. Тысячелетняя французская монархия вступала в полосу решаю­щих испытаний.

98 Жан-Жак Руссо. Эмиль. М.,  1896, стр. 255.