РЕФОРМАЦИЯ И РЕЛИГИОЗНЫЕ ВОЙНЫ

РЕФОРМАЦИЯ

С 20-х годов XVI в. во Франции начинают распростра­няться реформационные идеи. Следует, однако, отметить с самого начала, что Реформация во Франции никогда не имела той силы и того распространения, какое она получила в Германии и неко­торых других странах Европы. Крепкая королевская власть и до­стигнутое уже в XVI в. территориальное единство Франции спо­собствовали тому, что французская церковь, не порывая с Ри­мом, сумела оградить себя от чрезмерных притязаний папы и обирательства римской курии и сохранила свои богатства в инте­ресах французского национального клира.

Одновременно с превращением королевской власти в абсолют­ную, короли подчинили себе и церковь. Важным шагом в этом направлении был Болонский конкордат, заключенный Франци­ском I с папой в 1516 г. Папа согласился на то, чтобы король назначал кандидатов на высшие церковные должности во Франции с последующим посвящением их папой, но зато частично было вос­становлено право папы на получение аннатов. Король мог подолгу не замещать открывшиеся вакансии и брать в свою пользу доходы от церковных бенефициев. Он мог соединить несколько таких бе­нефициев в один и жаловать их своим людям, которые не обя­зательно были лицами, имеющими духовный сан.

Значение конкордата было чрезвычайно велико. Галликанизм церковный превращался в галликанизм королевский, церковь дела-

лась государственным учреждением. Доходы католической церкви, крупнейшего землевладельца Франции, частично попадали в распо­ряжение короля. Назначение на высшие церковные должности превратилось в особый вид королевского пожалования. Прелаты церкви стали почти сплошь рекрутироваться из дворянских семей, и высшие церковные должности превратились в уделы младших членов благородных фамилий Франции.

Само собой разумеется, что этих людей в первую очередь ин­тересовали доходы и права церкви, а не обязанности пастырей. Последние выполнялись викариями, людьми скромного происхож­дения, и они получали за это определенное вознаграждение. Клир становился дворянским вверху и разночинным внизу, и это обстоятельство порождало классовый антагонизм между верхами и низами церкви. Но, так как управление церковью и доходы церкви находились в руках господствующего класса и распреде­лялись тем же порядком, что и пенсии и дворянское жалование, господствующий класс не имел оснований для недовольства Ри­мом и папой. Это значительно суживало базу реформационного движения во Франции в отличие от Германии.

Вторым важным моментом, неблагоприятным для широкого ре­формационного движения, было почти полное равнодушие кресть­янства, т. е. основной массы населения Франции к реформацпон-ным идеям. Аграрная эволюция конца XV и XVI в. была в общем более благоприятна для французского крестьянства; во вся­ком случае такого ухудшения в положении крестьянства, как в Германия, ни в XV, ни в XVI в. во Франции не было.

Тем не менее реформационные идеи нашли распространение и во Франции. Один из французских гуманистов Лефевр д'Этапль еще до Лютера высказывал идеи, близкие к реформационным. Его ученик епископ Брисонне и его последователи («группа в Мо») продолжали дело Лефевра, но ни один из них не обладал жаром проповедничества, ни одному из них не приходило в голову стать мучеником нового религиозного учения. Бриссоне, мечтатель­но-религиозная душа, близкий друг Маргариты Ангулемской (се­стры Франциска I) был слабым человеком и абсолютно не годил­ся на роль вождя. Он был типичной фигурой самого раннего периода французской Реформации, когда она, в испуге от первого выступления Лютера в 1517 г., устами Лефевра заявила, что при­знает реформацию только «через церковь, в церкви и с церко­вью» («La reforme par l'Eglise, dans l'Eglise, avec l'Egli-se»). За реформацию в это время выступали люди, либо принад­лежавшие к аристократическим слоям дворянства, либо тесно свя­занные с этими кругами интеллигенты, мечтатели и созерцатели, но не деятели.

Булла папы против Лютера в 1520 г. и Вормский сейм 1521 г.

дали толчок к выступлениям Сорбонны против реформации. Было сожжено несколько упорствующих. Но ни Франциск I, который в это время поддерживал протестантских князей в Германии, ни тем более его сестра Маргарита, близкая к Лефевру и Бриссоне, не являлись сторонниками решительных действий против еретиков и были недовольны выступлением Сорбонны.

Поэтому с 30-х годов ересь распространялась по Франции до­вольно беспрепятственно. Но уже в этот первый период француз­ской Реформации обозначилось, что она не имеет широкой базы. Протестантизм находил приверженцев главным образом в больших торговых городах, но едва ли можно преувеличивать число его сторонников. Вплоть до середины 40-х годов общины «верующих» насчитывали лишь в редких случаях сотни (в Париже 300- 400 человек), чаще десятки своих адептов. В эти годы ересь рас­пространялась в среде буржуазии, как средней, так и зажиточной, с одной стороны, в кругах ремесленных подмастерьев и городского плебейства вообще, с другой. Но и в этих слоях были весьма влиятельные прослойки, которым реформация была чужда. Боль­шой знаток рабочей Франции XVI в. Озе отмечает, что револю­ция цен и понижение реальной заработной платы, особенно во второй половине XVI в. сильно подорвали материальное положе­ние подмастерьев и плебейства, но мало затронули мастеров '. По­следние в XVI в. организовались в корпорации, которые всячески поддерживало правительство, наделявшее их за деньги всевозмож­ными привилегиями и монополиями. Классовая борьба в цеховой и внецеховой промышленности, конкуренция со стороны внецеховой промышленности заставляли мастеров крепко держать сторону ко­ролевской власти и королевской, т. е. католической веры. Это было одной из причин того, что католиков повсюду оставалось по­давляющее большинство. Католики были организованы и поэто­му спокойны. На их стороне было ортодоксальное духовенство, Сорбонна и парламент, Париж, высшие чины в церкви и госу­дарстве.

Терпимое отношение короля к протестантам кончилось, однако, когда приверженцы новой веры перешли в открытое наступление. В октябре 1534 г., в связи с арестами нескольких протестантов, в Париже и даже в королевском дворце были расклеены афиши, составленные фанатиком протестантизма Маркуром. Основное их содержание было таково: 1) жертва Иисуса Христа совершенна и не нуждается в повторении. Следовательно, папа, свора его карди­налов, епископы и священники - лжецы и богохульники; 2) идолопоклонством является утверждение, будто в причастии присут­ствуют истинное тело и кровь Христа; 3) этим католическая цер­ковь затемняет смысл таинства причастия, которое состоит лишь в воспоминании о страданиях Иисуса Христа.

1 Н. Huuser. La Reforme et les classes populaires en France au XVI siecle.- «Re-vue d'histore moderne et conlemporaine», 1889, t. I, p. 24-37­

Церковь занимается всякими пустяками: колокольным звоном, бормотанием молитв, пе­нием, пустыми церемониями, освящением, каждением, переодевани­ем и всякого рода ведовством и колдовскими делами. Как видим, критика католицизма Маркуром была куда ярче и радикальнее, чем в опубликованных на семнадцать лет раньше знаменитых 95 тезисах Лютера, положивших начало Реформации в Германии.

Но во Франции эти тезисы Маркура имели как раз обратный результат. Выступление Маркура мобилизовало католическую ор­тодоксию. Запылали костры. В январе 1535 г. было сожжено 35 лютеран и еще 300 арестовано. Король устроил процессию, в которой он сам принял участие, идя с обнаженной головой и огромной восковой свечой во главе шествия. Среди арестованных было довольно большое количество знатных лиц (52), но массу все же составляли буржуа и ремесленники. Одновременно прави­тельство обратило внимание на пресс у -- главного, по его мнению, виновника распространения протестантской заразы. 13 января 1535 г. был издан эдикт, которым запрещалась печать и закры­вались все типографии. Но 1ак как скоро стало ясно, что это распоряжение невыполнимо, то дополнительным декретом от 23 февраля все печатное дело было поставлено под особый надзор комиссии Парламента. С 1538 г., когда началось сближение между Франциском I, императором и папой, во Франции начались осо­бенно суровые гонения на протестантов. Позиция королевской власти   в  отношении   реформы   определилась  окончательно.

В 40-х годах вместо лютеранства во Франции распространяет­ся учение Кальвина. Правда, кальвинистская организация фран­цузского протестантизма начинается несколько позже, уже при преемнике Франциска I, короле Генрихе II. Особенные успехи кальвинизм сделал в период с 1547 по 1555 г. Генрих II мог сколько угодно грозить приверженцам новой веры всевозможными наказаниями - Реформация распространялась все шире.

В главном сочинении Кальвина «Наставление в христианской вере» (1536) основной мыслью является учение об абсолютном предопределении. На нем зиждется эта важнейшая религиозная доктрина самой смелой части тогдашней буржуазии - буржуазии эпохи первоначального накопления. Кальвин учил, что бог еще до сотворения мира в своем абсолютном предвидении будущего пред­определил одних к вечному блажеству, других - к вечным мукам в загробной жизни. Этот приговор бога абсолютно неизменен и неизбежен для человека. Вера в бога, моральная правильность поступков - все это не зависит от воли человека, а есть лишь.

действие в нем божества, предизбравшего его к спасению. Человек не может знать, почему бог одних определил к вечному блажен­ству, других - к вечным мукам в загробной жизни. Отсюда выте­кает и сама идея предопределения как силы, толкающей человека в определенном направлении и либо заставляющей его совершать добро, либо покидающей его в момент совершения им злого по­ступка.

Вторым важным положением Кальвина был идеал божествен­ного невмешательства в установленную богом закономерность ми­ра, идея трансцендентности бога миру. Эта идея сближала Кальви­на и его последователей с позднейшим деизмом и была первым шагом к буржуазно-рационалистическому мировоззрению XVIII в.

Учение об абсолютном предопределении, казалось, должно бы­ло обречь человека на фаталистическую покорность судьбе. В дей­ствительности же именно кальвинизм сделался боевой организаци­ей протестантизма в борьбе с надвигавшейся контрреформацией. Никто не знает, учил Кальвин, предопределен ли он богом к спа­сению или к погибели. Каждый верующий, напротив, должен ду­мать, что он является божиим избранником и напрягать свою энергию, чтобы своей деятельностью и жизнью показать, что он предопределен к спасению. Так как бог при своей трансцендент­ности миру мог проявить свое благоволение только в закономер­ностях мира сего, то, учили кальвинисты, благоволение божее проявляется в успехе человека в его профессиональной деятельно-ности. Буржуа, например, успешно торгующий или вообще накап­ливающий капиталы и преуспевающий в своей предприниматель­ской деятельности, явно благословен богом. Таков в основном вывод из учения об абсолютном предопределении, выразившийся в учении о «мирском призвании» и в этике «мирского аскетизма». Пуританский проповедник Бакстер (1615-1691) прямо писал: «Если бог вам указывает путь, на котором вы без вреда для души вашей или для других законным путем можете заработать больше, чем на другом пути, и вы это отвергнете и изберете менее доходный путь, тогда вы вычеркнете одну из целей вашего призвания, вы отказываетесь быть управляющим бога и принимать его дары, что­бы иметь возможность употребить их для него, если он того за­хочет. Конечно, не в целях плотского удовольствия или греха, но для бога должны вы работать, чтобы разбогатеть»2. «Мирской аскетизм», секрет которого состоит в буржуазной бережливости, выражался в уничтожении многочисленных католических праздни­ков и увеличении числа рабочих дней. Кальвинистские проповед­ники внушали рабочему, что повиновение капиталисту, «добросовестная» работа на хозяина есть долг, жизненное призвание ра­бочего, определенное самим богом. Кальвинизм дал готовую бое­вую теорию 3 буржуазии, восставшей против феодализма.

г Цит. по: М. IVeber. Religionsso?iologie. Tubingen, 1922, S. 173.

Исторически в кальвинизме была важна не только его теория, но и его организация, превратившая его в боевую силу, направ­ленную, с одной стороны, против еретически-революционных тече­ний вроде анабаптизма, а с другой - против контрреформации. Во главе общины у кальвинистов стояли пресвитеры - старшины, избираемые из светских членов общины, и проповедники, отправ­лявшие службу духовно-нравственного назидания (министры). До­гматические вопросы обсуждались на специальных собраниях пас­торов (конгрегации). Пресвитеры и пасторы составляли консисто­рию, вершившую позже всеми делами общины. Такая организация не только давала простор для экономически сильных людей в общине, но и освящала религией деятельность буржуазии вообще во Франции.

Следует заметить, что Кальвин, боявшийся всякой революции, учил, что в вопросах государственного устройства надо соблюдать сугубую осторожность и даже посвятил французскому королю одно из изданий своего основного сочинения. Однако его республи­канские тенденции соответствовали буржуазной революционности (революция в Англии). С другой стороны, организация кальви­нистской церкви и ее антимонархичность были удобны для фео­дально-дворянской оппозиции развивающемуся абсолютизму (во Франции XVI-XVII вв).

В этот второй период французской Реформации следует отме­тить две характерные черты: 1) организующая роль в реформа-ционном движении принадлежит католическим клирикам, перехо­дящим в протестантизм; 2) в среду кальвинистов вливается ши­рокая струя дворянства.

Конкордат 1516 г. и классовое разделение духовенства на выс­ший- дворянский и низший - разночинный клир, обострившие борьбу в среде самого духовенства, отбросили часть низшего кли­ра в ряды протестантов. Но в другой части того же низшего клира религиозная индифферентность, царившая в верхах като­лической церкви, и воинствующее настроение кальвинистов вызы­вали своеобразную католическую экзальтацию, которая так ярко проявилась  несколько  позже  в  деятельности  католических лиг.

Правительство Генриха II начало преследовать кальвинистов с первого же дня. Сам король, холодный и черствый человек, боль­ше обращал внимание на внешнюю сторону, чем на существо дела, но нажим на него со стороны католических кругов был настолько силен, что он скоро начал против еретиков жесточайшие гонения. 5 апреля 1546 г. был издан эдикт, повышавший наказание за «богохульство».

См К- Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 308.

Если, например, виновный попадал под суд 5-й раз, его привязывали ошейником к позорному столбу; в 6-й раз - разрубали верхнюю губу «так, чтобы видны были зубы»; в 8-й раз - вырывали язык.

13 октября 1547 г. при Парламенте была создана знаменитая «Огненная палата» (Chambre ardente) с 14 советниками и 2 пре­зидентами, которая должна была судить по делам ереси. Впрочем, деятельность парламента в этом отношении началась раньше. Ра­боту Огненной палаты изучил в XIX в. протестантский историк Пьер Вейс, который обследовал 439 приговоров, вынесенных пала­той за первые годы царствования Генриха II 4. Выводы, к кото­рым он пришел, таковы: среди привлеченных к суду почти отсут­ствуют дворяне, редко встречаются также чиновная аристократия и высшее духовенство. Основная масса - черное духовенство и ре­месленники. Но это, конечно, не значит, что дворянство осталось чуждым кальвинизму. Последующие события показали, что глав­ной силой кальвинистского движения во Франции были как раз дворяне. Дворяне и богатые буржуа имели много средств, чтобы избежать кровавых лап королевской инквизиции, желавшей подра­жать испанским образцам. Дворян спасали их замки, их привиле­гии, а те, кто и при этих условиях не чувствовал себя в безо­пасности, бежали к Кальвину. Французская эмиграция в Женеве в 1548-1549 гг. была сплошь либо дворянской, либо буржуазно-аристократической.

ХАРАКТЕР РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙН

Мы стоим, таким образом, у порога тех неурядиц, которые по­трясали Францию в течение всей второй половины XVI в. и ко­торые принято называть религиозными войнами, хотя современ­ники предпочитали другое и более верное название - гражданские войны.

В истории Европы XVI в. нет другого события, которое было бы так запутано различными течениями буржуазной науки XIX в., как религиозные войны. Самое название их - дань тому направлению, которое хотело свести понимание реформационных движений XVI в. к столкновению вер и не желало в борьбе ре­лигиозных течений видеть великие социальные потрясения, не­устранимую для всякого антагонистического общества борьбу классов.

4 Р- Weiss. Chambre ardente. Paris, 1889.

Религия, как мышление об абсолютных ценностях была для этого века единственно возможным выражением общности классо­вых интересов, и именно поэтому она стала идеологией борьбы и знаменем, под которое собирались в классовом отношении оди­наково заинтересованные люди. Захватывая человека целиком, за­девая все важнейшие стороны его существования, классовые кон­фликты находили свое выражение в терминах борьбы за абсолют­ные ценности, за вечное спасение от мук ада, за царствие божие, для одних - там, в потустороннем мире, для других - здесь, на земле. Но историк совершил бы принципиальную ошибку, ес­ли бы поддался искушению упростить содержание событий, пред­ставив их только в виде борьбы двух вероисповеданий. Он со­вершил бы ошибку уже по одному тому, что даже современники этих событий, как ни были для них важны вопросы веры, ви­дели в ней часто лишь предлог для выступлений и борьбы за свои   интересы.

XVI век - это время, переходное от феодализма к капита­лизму, время, когда большие народные массы приходят в движе­ние. Интересы не только классов в целом, но и отдельных слоев и групп переплетались самым неожиданным и причудливым об­разом. Можно утверждать, что даже самим современникам были ясны лишь непосредственные цели борьбы и ошибки политиче­ской ориентации для человека этого времени были чрезвычайно легки. Пытаясь понять французскую действительность второй по­ловины XVI в , мы не должны забывать тех трудностей, на ко­торые указывал Энгельс в своем объяснении причин Реформации и Великой крестьянской войны в Германии первой половины того же XVI в. «...Разные сословия империи,- говорит он,- ...состав­ляли чрезвычайно хаотическую массу с весьма разнообразными, во всех направлениях взаимно перекрещивающимися потребностя­ми. Каждое сословие стояло поперек дороги другому и находи­лось в непрерывной, то скрытой, то открытой борьбе со всеми остальными. Тот раскол всей нации на два больших лагеря, ко­торый имел место в начале первой революции во Франции,... был при тогдашних условиях просто невозможен...» И Энгельс знаме­нательно прибавляет, что этот раскол нации на два больших лагеря «мог бы лишь приблизительно (курсив наш.- Ред.) наметиться только в том случае, если бы восстал низший, эксплуатируемый всеми остальными сословиями слой народа: крестьяне и плебеи» 5. Это последнее условие осуществилось, как известно, в великом крестьянском движении в Германии, но оно отсутствовало а XVI   в.   во  Франции.

6 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 357-358.

В гражданской войне второй половины XVI в. принимало уча­стие плебейство, но почти никакого участия не принимало кре­стьянство, а между тем состав и положение плебейства во Фран­ции едва ли были иными, чем в Германии. Так же, как и в Германии, вне крестьянского восстания плебейская оппозиция в силу своей чрезвычайной разношерстности «выступает в политиче­ской борьбе не в качестве партии, а лишь в виде шумной, склон­ной к грабежам толпы, которую можно купить и продать за не­сколько бочек вина и которая плетется в хвосте у бюргерской оппозиции» .

Во Франции бюргерская оппозиция, не прошедшая через гор­нило крестьянского восстания, выступает самостоятельно; «она... требует восстановления монополии городского ремесла в деревне, поскольку возражает против сокращения городских доходов за счет отмены феодальных повинностей в городской округе и т. д.; сло­вом, в той мере, в какой она самостоятельна, она реакционна и подчиняется своим собственным мелкобуржуазным элементам, исполняя тем самым характерную прелюдию к той трагикомедии, которую вот уже в течение трех лет разыгрывает современная мелкая буржуазия под вывеской демократии» 1. Эта мысль Энгель­са особенно важна для тех, кто изучает эпоху гражданских войн во Франции. Здесь, быть может, даже больше, чем в Германии, борьба между свободной и цеховой привилегированно-корпоратив­ной промышленностью заставляла представителей последней в своих выступлениях быть прямо реакционными, несмотря на весь свой внешний демократизм. Это было характерно и для париж­ской мелкой буржуазии, составлявшей ядро католической лиги, и для гугенотской демократии юга Франции. Надо каждый раз внимательно присматриваться к существу движения для того, что­бы не быть введенным в заблуждение ложным демократизмом.

Если таковы трудности понимания событий, рассматриваемых по существу, то они становятся еще большими от путаницы в оценке их последующей историографией, в особенности буржуаз­ными историками XIX в. Чрезвычайная сложность движения, не­популярность последних Валуа, уродов и дегенератов, попавших случайностью рождения на престол Франции; поддержк! гуге­нотскими вождями нидерландских революционеров, поднявших буржуазную революцию против испанского деспотизма; ореол му­ченичества, окружающий таких действительно выдающихся людей, как вождь гугенотов адмирал Колиньи,- все это давно уже при­водило историков к часто диаметрально противоположным оценкам религиозных войн в целом, гугенотского движения в частно­сти.

6 Там   же,  стр.   355. ' Там же, стр 355-356.

Достаточно в качестве образца привести два мнения, даю­щих  противоположную оценку гугенотскому движению.

Мишле, писавший свою знаменитую «Историю Франции» в преддверии буржуазной революции 1848 г, видел в Реформации вторую после христианства ступень во всемирно-историческом раз­витии движения человечества к свободе. Радикальная буржуазия, к которой принадлежал Мишле, готова была рассматривать всю историю как непрерывное нарастание той ценности, которую ее предшественница, революционная буржуазия XVIII в. провозгла­сила неотъемлемой принадлежностью, естественным правом чело­века и гражданина - свободы. Для него гугеноты - это славные защитники свободы, подающие через цепь веков руку героям Французской революции. Героем романа, написанного Мишле (а его история более похожа на роман, нежели на историю), был Колиньи, вождь гугенотов, «идол провинциального дворянства» - единственный человек, который, по мнению Мишле, с гениальной ясностью и трезвостью видел истинные интересы Франции и раз­вил программу ее величия - завоевание Америки, создание в ней протестантской Франции, борьбу с Испанией в Нидерландах, и, следовательно, помощь нидерландским революционерам. Гугенот­ская Франция кажется историку зародышем Франции «голланд­ской», началом революции, одержавшей свою Первую победу в Нидерландах и закончившейся во Франции деятельностью Дан­тона  и   Робеспьера.

Наш соотечественник Лучицкий в своем труде, посвященном первому периоду религиозных войн во Франции, видит в гуге­нотском движении, взятом в целом, типичное проявление феодаль­ной реакции, направленной против абсолютизма и централизма. «Намерен,- говорит он в предисловии к своей книге,-...с воз­можной полнотой представить фазы развития той борьбы, роко­вые последствия которой чувствуются во Франции еще и теперь и которую старые средневековые элементы: феодальная аристокра­тия, городские общины и даже целые провинции, являющиеся как выражение стремления к местной независимости, к самоупра­влению, вели с той новой силой, которая обнаружила признаки жизни еще в XII в. и которая в течение четырех или пяти ве­ков успела развиться до того, что в состоянии была в значи­тельной степени затянуть тот узел, который должен был задушить старую оппозицию, вечно брюзжащую, вечно недовольную, вечно готовую начать ссору... Я говорю о той централизации, которая с неудержимой силой, хотя и медленно, пускала корни во фран­цузской почве, невырванные из нее, несмотря на благородные уси­лия лучших людей, даже и доселе, о поглощении властью короля местной и личной независимости, с ее стеснительными формами, часто ложившимися тяжелым бременем на народ, с ее узким эго­истичным духом» 8.

Для нас задача установления объективного значения гугенот­ского движения становится еще более сложной, если мы вспом­ним, что французская Реформация, ставшая идеологическим выра­жением борьбы гугенотов, была кальвинистской реформацией, а кальвинизм был, по выражению Энгельса, идеологией «самой смелой части тогдашней буржуазии»9. И подтверждением этого как будто является тот несомненный факт, что, когда в 1685 г., вслед за отменой Нантского эдикта, последовало изгнание гуге­нотов из Франции, изгнанной оказалась главным образом зажи­точная буржуазия, унесшая с собой на чужбину огромные капи­талы и предпринимательские навыки.

Тем не менее точка зрения Лучицкого ближе к истине, чем точка зрения Мишле. Самый факт реакционного значения гуге­нотского движения нисколько не противоречит утверждению Эн­гельса, ибо французские кальвинисты, или, как их называли со­временники, «гугеноты религиозные», не совсем одно и то же, что «гугеноты политические» - действительно активные участники религиозных войн во Франции. Реформация, оказавшаяся во Фран­ции по социальному составу буржуазной и частью плебейской, но никогда не ставшая крестьянской, была слишком слаба и не способна на вооруженное выступление. Те же слои, которые вы­ступали с оружием в руках, были организаторами и деятелями борьбы - борьбы, имевшей место во Франции во второй полови­не XVI в.,- это в первую очередь дворяне, лишь временно влившиеся в среду кальвинистов. Они воспользовались организа­ционными формами кальвинистской церкви, но в массе были мало затронуты ее учением. Когда в конце века их ставка была бита и их притязания окончательно провалились, они снова стали пе­реходить массами в королевскую, т. е. католическую веру, тем самым обнажив первичный, подлинный кальвинистский, т. е. бур­жуазный фундамент французской Реформации.

Здесь намечается принципиальная разница между гугенотским движением во Франции и Реформацией в Германии. В последней мощное крестьянское восстание грозило феодализму возможной буржуазной революцией, хотя эта возможность оказалась неосу­ществленной и объективно Реформация усилила феодальных кня­зей. Во Франции, при отсутствии широкого крестьянского движе­ния, инициатива сразу оказалась в руках тех, кто претендовал на роль, аналогичную германским князьям, но их успеху противоречило все предшествующее развитие Франции, тот союз между горожанами и королевской властью, который создал политическое единство Франции и теперь, в XVI в., еще раз отстоял это единство от кандидатов на роль «французских князей» по приме­ру   князей   германских.

8 И. В. Лучиикий. Феодальная аристократия  и кальвинисты во Франции, ч. 1. Киев, 1871. стр. I-II.

9 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22. стр. 308.

С другой стороны, мы меньше всего можем сближать, как это делал Мишле, гугенотское движение с Нидерландской революцией, хотя такие аналогии с точки зрения методологической вполне до­пустимы. Но мы должны иметь в виду, что в Нидерландской революции классом-гегемоном была буржуазия и ее борьба с испанским деспотизмом была подлинно буржуазной революцией. Иным было положение во Франции, где буржуазия не решилась взяться за оружие, не имея поддержки крестьянства, и борьбу начало дворянство, преследуя свои, отнюдь не буржуазные цели, и оно осталось до конца вдохновителем и руководителем движе­ния, а все остальные группировки были лишь в большей или меньшей степени его соучастниками. Но будучи втянутыми в борь­бу, одинаково тяжелую для всех, и буржуазия, и крестьянство, и плебейские элементы городов вносили в нее свои собственные требования, защищали свои собственные классовые интересы и, вследствие этого, крайне усложняли обстановку. Главные винов­ники и зачинщики вынуждены были менять свое поведение, а н конце концов - и вовсе прекратить борьбу перед лицом народных восстаний.

Если уж искать аналогий, то события второй половины XVI в. во Франции можно сопоставить с событиями не в Нидерландах, а в Германии, и притом в период после крестьянской войны, когда разбитое крестьянство сошло на нет как сила, способная повернуть колесо истории. Во Франции оно не было разбито, но оно в тот период и не способно было на общее революцион­ное выступление. Господствующий класс, распавшийся на ряд группировок, мог до поры до времени спокойно предаваться скло­кам и раздорам и вести борьбу за власть. В результате этой борьбы могла очутиться у власти вместо одной группы другая, но ничего не менялось в классовом существе этой власти. «Возь­мите,- говорил В. И. Ленин в 1919 г.,- старое крепостническое дворянское общество. Там перевороты были до смешного легки, пока речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феода­лов отнять власть и отдать другой»,0. Поэтому позиция дворянст­ва как накануне, так и во время гражданских войн должна быть рассмотрена   в первую очередь.

В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 37, сгр. 443.

ПОЗИЦИЯ РАЗЛИЧНЫХ КЛАССОВ В РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙНАХ

В 70-х годах XVI в., когда борьба была в полном разгаре, многочисленные гугенотские публицисты, метавшие громы и мол­нии против Парижа и короля, устроивших резню Варфоломеев­ской ночи, обращали внимание на два государства, пример кото­рых им казался достойным подражания,- Англию и Германию. Может показаться на первый взгляд странным, что им порядки этих стран казались почти одинаковыми. Но для XVI в. такая ошибка была простительна. В Англии они видели господство «лучших» людей (optimates, patricii, principes, pares и т. д.), объединенных в Парламенте, в Германии эти же люди господствовали без парламента.

Какова была программа французских «лучших» людей? Круп­ные сеньеры, главным образом юга Франции, все еще не могли примириться с потерей политических вольностей и готовы были вспомнить времена Лиги общественного блага, выступившей в 60-х годах XV в. под предводительством бургундского герцога Карла Смелого против объединительной политики Людовика XI. «Имя гугенотов,- писал несколько позже венецианский посол во Франции Джовани Микеле,- превратилось в название недоволь­ных, и борьба идет не из-за религии, а из-за «общественного блага», как во времена Людовика XI» ". Почти ту же фразу повторил Гвидо Джанетти, венецианский агент королевы англий­ской Елизаветы в 1560 г. 12 «Франция поглощена только что вспыхнувшей религиозной войной, которая будет хуже, чем война, поднятая Лигой общественного блага в 1465 г. при Людовике XI».

Об этом свидетельствовали не только оценки наблюдателей. Ненависть гугенотов к королю - объединителю Франции, была настолько велика, и, скажем от себя, понятна, что они не могли удержаться от надругательств над останками этого короля. Они разрыли его могилу и развеяли по ветру его прах еще в самом начале религиозных войн. Эти сеньеры охотно переходили в каль­винизм. Реформа сулила им конфискацию церковных земель и - в идеальной перспективе - превращение их в самостоятельных по­тентатов на манер германских князей 13.

11 N. Tommaseo. Les relations des embassadeurs venitiens, v. I. J. Michele. Paris, 1838.

12 «CaIender of State papers* (Engl.), № 931.

13 [Claude Haton]. Memoires de Claude Haton, contenant le recit des evenements accomplis de 1553 a 1582, principalement dans la Champagne et la Brie, publ. par F. Bourquelot, v. I. Paris, 1857, p. 291; Persuet. P. Ronsard et la Refor­me. Paris, 1902, p. 49, 50 - протест против осквернения могилы Людови­ка  XI.

Но кальвинизм нужен был им и по другой причине. Много­численные дворянские свиты знатных родов юга Франции в цер­ковной организации кальвинистской церкви обретали новые узы, которые связывали их с «оптиматами», превращавшимися в пре­свитеров новой церкви. На орлеанских штатах 1560 г. группа сеньеров представила королю мемориал, в котором она высказы­вала мнение, что каждый крупный сеньер имеет право избрать ту религию, которая ему больше нравится, в полном соответ­ствии с постановлением аугсбургского религиозного мира 1555 г., т. е., прибавляли петиционерм, согласно принципу «cujus regio ejus religio» («чья страна, того и вера»).

Для этих сеньеров религиозная война была и потому жела­тельна, что внешние войны предшествующих царствований под­няли авторитет королевской власти и дворянство начало уходить из-под влияния своих сеньеров. Теперь во главе своей религиоз­ной общины сеньеры шли на борьбу с королевской властью за свои вольности, а в случае удачи - и за свою политическую не­зависимость. Один из чрезвычайно наблюдательных современни­ков Клод Атон прямо писал, что «крупные гугенотские сеньеры, группирующиеся вокруг Конде, мечтали вовсе не о высоких долж­ностях при короле, но о разделе королевства на ряд самостоя­тельных провинций, в которых они были бы суверенными, не при­знающими над собой ни короля, ни кого-либо другого» 14. Все дело заключалось в том, как далеко пойдет за ними рядовое дво­рянство и нет ли между интересами сеньеров и дворян такого расхождения, которое помешает дворянству до конца поддерживать этих господ.

Войны показали, что крупные феодалы глубоко ошиблись в своих расчетах на поддержку низшего и среднего дворянства. Если один из деятелей Генеральных Штатов 1576 г. сравнивал гугенотские войны с борьбой германских князей против импера­тора Карла V, то не следует забывать, что политические идеа­лы рядового дворянства-рыцарства в Германии, наиболее нацио­нального из всех сословий, по выражению Энгельса 15, не имели ничего общего со стремлением князей к независимости от импера­тора. Как раз наоборот, «чем сильнее была имперская власть, чем слабее и малочисленнее были князья, чем более единой была Германия, тем сильнее было и оно» 16. Перед французским мел­ким и средним дворянством не стояла задача политического объ­единения страны, так как таковое было уже осуществлено. Но значило ли это, что дворянство пойдет за своими сюзеренами, когда последние поставят под вопрос существование единой Франции?

14 [Claude Haton]. Memoires de Claude Haton..., v. I, p. 291.

15 См. К Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 393.

16 Там же.

Французский абсолютизм был необходимостью, совпавшей с интересами господствующего класса как целого, и, прежде всего, с интересами рядового дворянства, и поэтому это дворянство, в основном, осталось верным принципу сильной королевской вла­сти, несмотря на то, что оно имело основания быть недовольным существующим порядком. Это недовольство органически присуще строю абсолютной монархии. Ее существование, тем не менее, ни­сколько не затрагивается этим недовольством, ибо абсолютная монархия в условиях мануфактурного периода капитализма в тех конкретных обстоятельствах, в каких она сложилась во Франции, была для господствующего класса объективно единственно воз­можной формой обеспечения самого его существования.

Что же касается причин недовольства в отдельных прослойках господствующего класса, то они были двоякого рода: во-первых, это были причины постоянные, вызываемые своеобразной органи­зацией самого абсолютизма; во-вторых, причины, вызванные об­становкой данного момента. Гипертрофия королевской власти в абсолютной монархии необходимо влечет за собой произвол в рас­пределении благ между членами общественного класса, органом которого она является. Ущемленное рядовое дворянство всегда имеет основание быть недовольным теми, кто, попав на вершину придворной лестницы, получает королевские пенсии, милости и по­дарки. Добавочным ресурсом в таком случае является война, кор­мящая рядовое дворянство; когда же ее нет, недовольство обо­стряется и выплывает наружу. Именно так обстояло дело после 1559 г., когда была окончена война между Францией и Габсбур­гами. Дворяне юга были недовольны кроме этого начинавшей про­никать сюда при Генрихе II бюрократией и централизацией управ­ления. Крупные феодалы могли, таким образом, вначале рассчи­тывать на дворянскую поддержку. Но только вначале. Политиче­ское распадение Германии шло нога в ногу с экономическим оскудением ее, с упадком торговли, промышленности и городов, с падением удельного веса ее буржуазии. Наоборот, Франция, несмотря на вызываемое войной разорение, находилась объективно в обстановке экономического подъема, роста промышленности, тор­говли и городов, усиления ее буржуазии - и, следовательно, уси­ления тех тенденций, которые превратили ее королей в абсолют­ных монархов.

Война с необходимостью обостряла антагонизм между дворянст­вом и буржуазией, вызывала революционное движение крестьянст­ва и плебейских слоев города, и это заставляло мелкое и среднее Дворянство стремится не к ослаблению, а к усилению коро­левской власти, т. е. покидать своих сеньеров в тот самый мо-

7*

мент, когда они, казалось, были уже у своей цели. Оно готово было идти на смену лиц и династий, но не режима. Не следует забывать, что в результате религиозных войн установилась не олигархия «оптиматов», а абсолютная власть Генриха IV - главы той самой группы аристократии, которая написала на своем зна­мени возврат назад к идеалам Лиги общественого блага.

Эту веру, т. е. католицизм, отстаивала и та часть дворянства, которая была связана с церковными доходами. Не следует забы­вать, что вожди католической партии Гизы владели более чем полутора десятками церковных бенефициев. Большое количество таких бенефициев было рассеяно на севере, и, особенно, на северо-востоке Франции у границы с Германией, близ Рейна - «этой старой поповской дороги». Наконец, естественное для рядового дворянства в целом тяготение к сильной королевской власти было здесь, на севере, еще более сильным благодаря близости Парижа и королевского двора.

Переходя к позиции буржуазии, следует еще раз подчеркнуть, тот факт, что Реформация во Франции и так называемые рели­гиозные войны - явления, далеко не совпадающие друг с другом. Другими словами, «гугеноты религиозные» далеко не всегда были заодно с «гугенотами политическими»; и, не будь последних, «гу­геноты религиозные» в той мере, в какой в их состав входила буржуазия, никогда не подумали бы ни о каком восстании против королевской власти. Если на сторону мятежного дворянства стали южные города, то это вовсе не значит, что кальвинизм, как та­ковой, распространялся только в южных городах. Южные города не потому стали в оппозицию к королевской власти, что они были гугенотскими. Они стали гугенотскими потому, что в них давно назревала оппозиция абсолютистскому королю и его политике централизации.

Южные города, как и южные сеньеры, были позже включены в состав французского государства, пользовались большими при­вилегиями, имели самоуправление. Усиление центральной власти здесь сопровождалось нарушением привилегий, и кальвинизм стал в городах знаменем оппозиции. Наиболее крупные из этих горо­дов: Ла-Рошель, Ним, Монтобан, Монпелье. Их участие в граж­данских войнах далеко не во все периоды было одинаковым. До Варфоломеевской ночи они лишь защищали свои старые пра­ва, и, прежде всего, право свободы от королевских гарнизонов. Значение этой вольности было очень велико. Присутствие коро­левского гарнизона в городе означало полное подчинение города распоряжениям центральной власти и, прежде всего, полное под­чинение налоговым требованиям казны. Усердное выколачивание податей, непрерывный рост их и введение новых давно уже волно­вали население, которое здесь, на юге, не желало подчиняться гораздо более суровому податному режиму северной и центральной Франции.

В 1548 г. в юго-западной Франции вспыхнуло большое вос­стание как раз в связи с попыткой королевской власти устано­вить здесь новый налог на соль (габель). Оно охватило провин­ции Ангумуа, Сентонж, Гиень и Бордо. Губернатор был убит. Председатель бордосского парламента вынужден был примкнуть к восстанию из страха быть казненным. В самом Бордо восстав­шие ходили с английскими флагами и кричали: «Да здравствует Гиень!» (провинция, главным городом которой был Бордо), как бы желая этим подчеркнуть свои сепаратистские намерения. Буржуа­зия, сначала помышлявшая о том, чтобы использовать движение для защиты своих вольностей, в конце концов испугалась дви­жения низов и запросила у короля помощи. Восстание было же­стоко подавлено.

Но пока в городах не было королевских гарнизонов, города могли отстаивать свободу от налогов, в крайнем случае выторго­вывать у центральной власти скидки, как делали провинции, со­хранившие свои провинциальные штаты. Во время восстания в Гиени бордосцы прямо ссылались на привилегии и вольности, дарованные им королем Карлом VII. В 1568 г. на повторное требование короля впустить в Ла-Рошель королевский гарнизон ларошельцы ответили, «как они отвечали и раньше», что до тех пор, пока король нарушает условия мира с гугенотами, они не допустят в город королевские войска. Они при этом напомни и королю, что ларошельцы были на его стороне даже в те давние времена, когда принадлежали королю английскому, и что они сами добровольно перешли на сторону французского короля. За это они получили различные привилегии, а вот теперь эти привиле­гии нарушают и не хотят их признавать.

Но оппозиция городов была еще далеко не достаточна для от­крытого восстания. Решительным и «мятежным» их поведение ста­новится после Варфоломеевской ночи, когда на юге поднялось про­тив короля почти все дворянство. Даже и тогда города не сразу порывают с королем. Лишь после того, как власть в городах захватывают крайние элементы, оттесняющие зажиточную буржуа­зию, города выступают вместе с дворянством и начинают финан­сировать его. Интересно отметить, что крайние элементы, отва­жившиеся на борьбу с королем, или, как их называют современ­ники, «рьяные» (zeles; homines seditiosi) одновременно квалифицируются как «чернь». По-видимому, это - плебейство городов и те мелкие бюргеры, которые еще не осознали, что они пре'врд­щаются из горожан в буржуазию, т. е. класс в пределах нацио­нального государства. Во всяком случае следует отметить, что далеко не вся кальвинистская буржуазия южных городов была решительна в борьбе с центром и нет никакого основания ут­верждать, что она питала сепаратистские намерения.

Впрочем, вопрос о позиции южных городов в религиозных войнах остается по сие время не до конца разрешенным. Важно лишь упомянуть, что централизаторская политика королевской вла­сти по отношению к югу сделала известные успехи уже в первой половине XVI в. В 1552 г. были учреждены президиальные суды в ряде бальяжей (судебные округа). Появилось 550 новых чи­новников, приобретших свои должности за деньги. В XVI в. стала широко практиковаться система продажи муниципальных должно­стей. Купившие такие должности оттесняли старую выборную ад­министрацию и становились своего рода королевским бюрократи­ческим «гарнизоном», введенным королевской властью в стены вольных городов. Что эти муниципальные чиновники выходили по преимуществу из рядов зажиточной буржуазии, которая вслед­ствие этого становилась оплотом абсолютизма, едва ли подлежит какому-либо сомнению. Тем большую ненависть должна была вы­зывать такая политика центральной власти у демократических элементов города, которые раньше имели некоторый доступ к го­родским   делам.

Влияние чиновной бюрократии, вышедшей из среды буржуа­зии, на исход гражданских войн второй половины XVI в. было, по-видимому, огромно. Феодалам, мечтавшим о том, чтобы превра­титься в государей на манер германских князей, пришлось встре­титься с сильнейшим сопротивлением со стороны целой сети бю­рократических учреждений, которые, как железный каркас, крепи­ли единство Франции и удерживали ее целостность даже в такие моменты, когда, казалось, распадение стало уже фактом.

Если южная буржуазия, или, по крайней мере, часть ее, шла заодно с «гугенотами политическими», то северная буржуазия в основном решительно выступала с лозунгом, который она не раз провозглашала устами своих парижских представителей: «Ваше величество,- сказал Клод Гюйо, купеческий старшина Парижа при первой встрече с новым королем Генрихом II в 1548 г.,- символ и девиз нашего доброго города Парижа был с древних времен и до наших дней один и тот же: «единый бог, единый король, единая вера, единый закон»» '7.

Париж занимал не только особое, но и исключительное место во Франции. Это был огромный по тому времени город (по мнению историков его население достигало 300, даже 500 тыс. жи­телей), который властвовал над громадной крестьянской страной.

С В. Thompson. The wars of religion. Chicago, 1909, chap. II.

Система управления, налогов, кредита, имевшая своим центром Париж, делала державный город исконным сторонником единства страны. Буржуазия Парижа была заинтересована в этом единстве: как промышленная и торговая буржуазия, нуждающаяся в един­стве внутреннего рынка, так и ростовщическая буржуазия, пи­тавшаяся централизованной системой государственных налогов, от­купов и займов. Один современник отметил, что ненависть па­рижан к королю Генриху III и их восстание против него в 1588 г. объясняются тем, что Генрих перестал платить проценты по займам. Если даже такое утверждение чересчур односторонне, все же оно указывает на то, какую огромную роль играли в настроениях буржуазии интересы, связанные с системой государ­ственных финансов. Отмеченная Марксом роль государственных займов в процессе так называемого первоначального накопления для Англии была не меньшей, если не большей во Франции, ко­роль которой располагал несравненно более значительными сум­мами доходов и вел несравненно более энергичную внешнюю по­литику, чем правительство Англии.

Эта буржуазия выставила лозунг не только «единого короля» но и «единой веры» - и притом веры католической. То была вера той части населения, от которой буржуазия получала свои глав­ные доходы - вера французского крестьянства, главного налого­плательщика, своего рода колонии для ростовщической буржуазии.

Крестьянство, в основном, осталось верным старой религии. Все историки единодушно отмечают, что ересь среди крестьян­ства имела незначительное распространение. Ересь была порожде­нием города и была в основном связана с буржуазным мировоз­зрением.

Французская деревня развивалась чрезвычайно медленно; аг­рарная эволюция XV-XVI вв. была, в общем, благоприятна для мелкого землевладельца. Устойчивость старинных форм хозяйства и господство мелкого крестьянского хозяйства, не нарушаемое раз­витием крупных сельскохозяйственных предприятий на английский манер- типичное явление в жизни французской деревни XVI в. Того общего ухудшения крестьянской доли, которое было харак­терно для Германии накануне Реформации или английской дерев­ни в XVI в., французская деревня не знала. Поэтому не было оснований для перемен и в крестьянском сознании. Оно остава­лось не только католическим. Неподвижность крестьянской массы была тем фундаментом, на котором отчасти держалась сама мо­нархия; В. И. Ленин пишет о «наивном монархизме» крестьянства 18, и если это глубокое замечание верно для русского самодержа­вия XIX в., то оно не менее верно для Франции XVI в., тем более, что в гугеноте перед крестьянином выступал его классовый враг - дворянин и что этот дворянин воскрешал перед ним недавние вре­мена феодальных войн, безудержных грабежей и избиений.

Многочисленные письма Колиньи, дошедшие до нас от времени первой из трех гугенотских войн 19, позволяют отметить два лю­бопытных факта. Колиньи отождествляет гугенотов с дворянами и постоянно жалуется на то, что «чернь» легко возбуждается католическими монахами-фанатиками против гугенотов. Это лишь подтверждает высказанное выше положение, что народные массы были в основном против гугенотов, в которых они видели своих врагов. Отдельные вспышки крестьянских восстаний на юго-западе Франции в начале 60-х годов, которые связывают обычно с про­никновением протестантизма в деревню, остаются локальными яв­лениями и до сих пор настолько мало исследованы, что сказать о  них  что-нибудь  определенное  трудно.

Крестьянство, однако, не осталось абсолютно безучастным к гражданской войне. Оно поневоле втягивалось в борьбу по мере развития событий, углубляющегося развала в стране и безобраз­ной разнузданности солдатчины. Грабежи, производимые армиями той и другой стороны, вызывали ответные вспышки крестьянских восстаний вне зависимости от того, были ли дворяне гугенотами или католиками. Уже в 1574 г. упоминавшийся нами венециан­ский посол Джовани Микеле писал, что «темные французские крестьяне, которые в начале гражданской войны не имели оружия, занимались только своим хозяйством и ремеслом, стали все во­оруженными, до такой степени воинственными и в такой мере на­учились владеть оружием, что их нельзя отличить от самых опыт­ных солдат...» 20.

Самым трудным является вопрос об участии плебейства в граж­данских войнах. Роль плебейства в этих войнах несравненно более заметна, чем роль крестьянина, но поведение плебейства полити­чески было настолько неустойчивым, насколько пестрым было французское плебейство по своему социальному составу. А по­следнее обстоятельство имело для событий, которые разыгрывались во Франции во второй половине XVI в., несравненно большее значение, чем для Германии времен Реформации. Так, в Германии плебейство и, особенно, предпролетарские слои были сплавлены в огне великого крестьянского восстания в наиболее революцион­ную партию, здесь же, во Франции, плебейство осталось без этой крестьянской основы и поэтому в нем обнаружились веете коле­бания и все то политическое недомыслие, которые свойственны беднейшим слоям населения, не составившим еще определенного класса и лишенным руководства.

18 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 11, стр. 88, 89.

18 /. Delaborde. Gaspard de Coligny, amiral de France, v. I-III. Paris, 1871- 1881.

w N. Tommaseo. Les Relations  des  ambassadeurs  venitiens..., v. I. J. Michele.

В Париже плебейство было фанатизировано католическими монахами, а в южных городах - про­тестантскими проповедниками, но и там, и здесь к политическим требованиям бюргерства, которые с шумом прокламировались де­мократической толпой, примешивались социальные требования бед­ноты, весьма различные по своему содержанию, в зависимости от того положения, в котором находились отдельные элементы этой демократии. В целом, однако, плебейское движение лишь ослож­няло и обостряло борьбу, но самостоятельное его значение в со­бытиях весьма невелико.

Таким образом в ходе религиозных войн обозначились два фронта - за централизм и против такового, т. е. за дальнейшее укрепление абсолютизма или за сохранение местных и сословных вольностей. Частично эти два фронта совпадали с делением стра­ны на Францию католическую и Францию гугенотскую. Но толь­ко частично! Социальные верхи были представлены двумя груп­пами феодалов, боровшихся за власть. Программа их была оди­накова, и они часто забывали о религиозном различии. Основные кадры обеих партий были весьма сложны по своему составу. Как среди католиков, так и среди гугенотов были общественные слои, настроенные более централистски и меньше думавшие об укрепле­нии местных вольностей, чем другие.

В целом это был кризис абсолютной монархии, но кризис роста, и в этом кризисе тенденции антиабсолютистские, несрав­ненно более сильные у гугенотов, были одновременно, в основном, тенденциями к возврату назад, к политическим идеям Лиги об­щественного блага. Объективно, поскольку гугенотское движение было прежде всего дворянским, и города выступали лишь на втором плане, поскольку оно было направлено к ослаблению цен­тральной власти при отсутствии в экономическом базисе дворян­ства прогрессивных элементов, это движение было феодальной реакцией  и  ничем  другим.

Но это не значит, конечно, что в гугенотском лагере вовсе не было прогрессивных течений или что в католическом лагере не было элементов феодальной реакции. Присутствие в первом бур­жуазных группировок, а во втором - дворянско-феодальных, су­ществование   среди   дворян-гугенотов    социально-экономических устремлений, напоминающих деятельность «нового дворянства» в Англии, с одной стороны, и большой удельный вес ростовщиче­ских операций у католической буржуазии севера, с другой,- все это, вместе взятое, чрезвычайно усложняет вопрос об оценке гу­генотского лагеря и лагеря католического даже в их основных и наиболее общих характеристиках. Можно лишь в общих чертах сказать, что поступательное движение исторического процесса во Франции шло по линии укрепления централизма.

Нужно лишь помнить, что французский централизм со всеми его отрицательными сторонами был все же лучше, чем «искон­ная германская свобода» с ее полным политическим развалом и бессилием Германии во внешней политике. Он был все же выра­жением дальнейшего экономического развития Франции и роста ее буржуазии, а не результатом экономического застоя и слабости буржуазии, каковой была пресловутая немецкая свобода, рассы­павшаяся в прах и подчиненная бесчисленным князьям Германии, в которой абсолютная монархия проявлялась в виде мелкодер­жавного княжеского абсолютизма, т. е. «в самой уродливой, полупатриархальной форме» 21.

НАЧАЛО РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙН

После Генриха II царствовали три его сына - Франциск II (1559-1560), Карл IX (1560-1574) и Генрих III (1574-1589). Вырождавшаяся династия с ними прекратила свое сущест­вование.

Старшему сыну Генриха II Франциску II в 1559 г. было 15 лет. Это был маленький обжора и сластолюбец, ничего не ра­зумевший в делах государства,- и власть фактически перешла к Гизам, дядям его жены Марии (королевы шотландской Марии Стюарт). Франсуа Гиз стал главой армии, епископ Лотарингский и кардинал взял в свои руки гражданское управление. Появле­ние Гизов у власти было своего рода знамением времени. Они не были ни принцами крови, ни даже знатными французскими сеньерами, хотя и претендовали на честь считаться потомками Карла Великого. Их появление у власти означало, что абсолют­ная королевская власть могла приблизить к себе кого угодно и сделать его своим орудием.

В связи с этим произошли крупные изменения в составе пра­вительства и двора. Гизы привлекли на свою сторону мать короля Екатерину Медичи, оттерли от власти любимца покойного короля коннетабля Монморанси и его родственников, адмирала Колиньи с двумя братьями, и постарались отделаться от ближайших род­ственников королевского дома, Бурбонов.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 183.

Этого было достаточно, чтобы оттесненные от власти принцы крови и вельможи образо­вали единый фронт против Гизов. Старший представитель Бурбо­нов Антуан по браку с королевой Наваррской был королем кро­шечного государства, расположенного на границе Франции и Испании. Его жена была горячей поклонницей Кальвина, и оби­женный принц стал тоже склоняться к кальвинизму, а Наварра сделалась центром всех недовольных.

Уже в августе 1559 г. три вождя будущей оппозиции - Ан­туан Бурбон, его брат Конде и адмирал Колиньи совещались о мерах, которые следовало принять для того, чтобы «освободить короля» от «тирании» Гизов. Следует отметить, что, действуя так, они не сходили, по тогдашним представлениям, с почвы ле­гальности. Хотя король и считался совершеннолетним, требова­лась фактическая опека, а, по обычаям королевства, опекуном ко­роля мог быть лишь ближайший его родственник, т. е. Антуан Бурбон. Гизы были для них «иностранцами» (лотарингцами) и выскочками.

Гизы не сознавали трудности своего положения. Блестящие ца­редворцы, не без успеха домогавшиеся популярности среди пари­жан, они не поняли того, что своим возвышением они обязаны только фавору короля, и с большим высокомерием относились к рядовому дворянству.

Смена на престоле почти совпала с заключением мира в Като-Камбрези, которым закончился долгий период войн с Габсбургами. В июле 1559 г. королевский указ частично распустил армию. Боль­шое количество офицеров и солдат осталось без занятий. Они со­шлись в Фонтенебло, попрошайничая и требуя вознаграждения. Франсуа Гиз уговаривал их разойтись, кардинал пригрозил висе­лицей. Они удалились, затаив злобу. Многие из них были с юга, из непокорного, теперь кальвинистски настроенного дворянства. Они составили первые кадры дворянского мятежа.

На запрос недовольных французские и немецкие кальвинисти-ческие богословы ответили, что они могут взяться за оружие про­тив «узурпаторов» (т. е. Гизов), но при условии, что это будет сделано в пользу короля, а все предприятие должен возглавить принц крови. Таково начало религиозных смут, их прелюдия - так называемый Амбуазский заговор. Как видим, в нем не было, по существу, ничего религиозного. Во главе его стоял Конде, горевший желанием скрестить шпаги. Он рассчитывал отстранить Гизов, созвать Генеральные Штаты и обеспечить интересы Бур­бонов и протестантов. Впрочем, главные заговорщики сочли не­осторожным выступать открыто, и все дело сделали недовольные дворяне. Было решено захватить короля и действовать затем от его имени. Если бы король стал упорствовать, решено было низ­ложить его и арестовать Гизов. Королевский двор в это время находился в замке Амбуаз.

Гизы, однако, узнали о заговоре. Они вызвали Колиньи и спросили его о причинах недовольства. Адмирал объяснил его преследованием протестантов и предложил издать эдикт, который успокоил бы их. Гизы согласились. Эдикт 8 марта 1560 г. при­остановил гонения за религию и обещал амнистию, из которой, однако, были исключены кальвинистские проповедники и заговор­щики. Вожди успокоились, но их войска (дворяне) попробовали выполнить свой план сами. Они двинулись в Амбуаз, но были разбиты. Гиз отменил эдикт от 8 марта и жестоко расправился с заговорщиками. Их казнили без всякого суда. Когда не хва­тало виселиц, их топили в Луаре и вешали прямо на зубцах Амбуазского замка. В числе погибших было пятьдесят капитанов. То же происходило и в других городах, куда распространились нити заговора: в Блуа, Туре, Орлеане и др.

Истинные вожди заговора остались, однако, в тени. Они об­ратились к королеве Елизавете Английской и немецким проте­стантским князьям за помощью. Они полагали, что в материаль­ной помощи, которую они получали из Англии и Германии, нет ничего предосудительного. Впрочем, так же думали и их против­ники Гизы, которые охотно обращались к помощи испанского ко­роля, а впоследствии прямо перешли к нему на жалованье. В Па­риже ходили слухи, что из Гаскони, Пуату, Бретани, Норман­дии были сделаны предложения англичанам - высадить в эти про­винции десант. В последних двух провинциях английские купцы и моряки подстрекали жителей к восстанию против Гизов, рас­пространяя среди них прокламации на французском языке, на­печатанные в Англии. На юге снова подготовлялось движение, дворянство стало захватывать церковные земли. До Гизов дошли слухи, что Бурбон собирается захватить Бордо, с помощью войска и денег Елизаветы двинуться к берегам Луары и заставить коро­ля принять условия протестантов.

Двор был устрашен. Здесь тоже было много недовольных пол­новластием Гизов. Партия умеренных, или как ее стали впослед­ствии называть, партия «политиков», считавших, что государствен­ные интересы должны стоять выше религиозных распрей, во главе с канцлером Лопиталем, добилась согласия Гизов на созыв Ге­неральных Штатов.

От имени короля Гизы вызвали к двору Антуана и Конде и здесь их арестовали. Над ними был наряжен суд, и Конде был приговорен к смерти. Его спасла неожиданная смерть короля 5 де­кабря 1560 г.

Со смертью короля потеряли легальную почву Гизы. Новый король Карл IX был несовершеннолетним, и законным опекуном его являлся «осел и прохвост», как его называл Маркс 22, Ан­туан Бурбон. Ловким маневром Екатерина Медичи заставила Бур­бона отказаться от прав на опеку, но в то же время приблизила его, боясь чрезмерного влияния Гизов. Злые языки утверждали, что королева-мать знала об Амбуазском заговоре и даже, может быть, была участницей его в расчете на то, чтобы избавиться от Гизов. Это колебание королевы между двумя партиями дало на время перевес «политикам».

В декабре 1560 г. были созваны после 75-летнего перерыва Генеральные штаты в Орлеане. 13 декабря канцлер Лопиталь от­крыл их большой речью в примирительном духе: кротость при­носит больше пользы, чем строгость. «Отложим в сторону эти дьявольские слова: «политические партии», «крамолы» и «восста­ния», «лютеране» и «гугеноты», «паписты» и будем называться просто  христианами» 23.

Прекраснодушие канцлера было по меньшей мере наивным. Духовенство осталось равнодушным к его увещеваниям. Дворян­ство и третье сословие были настроены крайне оппозиционно. Ког­да они узнали, что у правительства дефицит на 43 млн. ливров, т. е. на сумму, которая в четыре раза превышала ежегодные до­ходы государства, они заявили, что у них нет полномочий ре­шать финансовые вопросы, и разошлись в надежде на то, что затруднения правительства заставят его принять их главное тре­бование: постоянный контроль Штатов над финансами и участие в законодательной деятельности. Собравшиеся затем в Понтуазе в августе 1561 г. Штаты требовали продажи церковных имуществ для покрытия долгов. Встревоженное духовенство приняло на себя оплату части долга, и Штаты разошлись, не добившись исполне­ния остальных требований.

В январе 1562 г. правительство издало «эдикт терпимости», согласно которому кальвинистам дарована была свобода вероиспо­ведания вне городов и даже разрешались собрания внутри горо­дов, но в частных домах. Это был предел тех уступок, на кото­рые могло пойти правительство Лопиталя и равнодушной к вопро­сам веры королевой. Поэтому в последовавших гражданских войнах протестанты стремились к восстановлению принципов январского эдикта. Право кальвинистов собираться вне городов было правом, которое получили дворяне, жившие в замках; «гугеноты политиче­ские» не позаботились о «гугенотах религиозных».

" «Архив Маркса и Энгельса» т. VII, стр. 302.

Е. Lavisse. Histoire de France depuis les origines jusqu'a la Revolution, v. VI, 1" part. Paris, 1911, p. 35.

Январский эдикт озлобил католиков, но не мог полностью удовлетворить и протестантов. Жалобы со стороны протестантов как раз указывали на то, что их главная паства находилась в городах, а не в деревнях. Но для правительства важна была не веротерпимость, а предотвращение дворянской оппозиции. Дело шло не о религии, а о политике.

Время от времени в Париже избивали кальвинистов. Фана­тики-монахи яростно проповедовали против еретиков. Парижские ни­зы врывались в дома кальвинистов, предавая их грабежам и по­жарам. Эти парижские кальвинисты были, однако, вовсе не дворя­не. Это были мастера различных ремесел, ювелиры, торговцы. Но скопидомство, хозяйственное процветание и кальвинистская организованность этих «людей божиих», накопляющих во славу бога, делали их предметом ненависти со стороны других таких же мастеров. Поскольку кальвинисты выступали как организация, конкуренция  принимала  форму  религиозной  борьбы.

На юге жертвами были католики. В Монпелье за то же вре­мя было убито 200 католиков. Вне города дворянство по-своему осуществляло реформацию. Губернаторы, т. е. представители ме­стной знати, стали взимать налоги в свою пользу. Дворянство захватывало церковные земли.

В этой обстановке произошли убийства в Васси, положившие начало открытой войне гугенотов с католиками. Франсуа Гиз про­езжая с отрядом мимо местечка Васси (1 марта 1562 г.) напал на толпу гугенотов, распевавших в риге свои релегиозные песно­пения. Было 23 убитых и около 100 раненых. Это событие произ­вело огромное впечатление во всей Франции и нашло отзвук в других местах. Расправы с кальвинистами произошли в Анжере, Сансе, Оксерре, Туре, Труа и Кагоре. Несмотря на эдикт, пар­ламенты изгоняли протестантов, лишали их покровительства за­конов и даже давали распоряжения убивать их. Наоборот, там, где имели перевес протестанты, они захватывали в свои руки му­ниципалитеты, лили из колоколов пушки и чеканили монеты от имени короля, но больше всего занимались уничтожением икон и статуй и разрушением католических храмов. Протестанты заняли Лион,   Тулузу,   Бурж,   Орлеан.

Католический Париж после Васси торжественно встречал Гиза. На улицы вышли представители городского управления и универ­ситета и множество парижан, приветствовавших его кликами, как если бы он был королем. Купеческий прево Парижа предложил ему от имени города двадцатитысячный отряд и 2 млн. ливров золотом для того, чтобы он умиротворил королевство. Против кальвинистов в Париже были приняты самые суровые меры: аре­сты и изгнания под страхом виселиц. Убийства в Васси повели к  открытой   борьбе  двух   лагерей.

ПЕРВЫЙ ПЕРИОД РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙН. 1562-1572 ГОДЫ

До 1572 г. (до Варфоломеевской ночи) борьба не отличалась особым ожесточением. Сражались две феодальные клики, стремив­шиеся захватить короля и править затем от его имени. Религиоз­ные разногласия играли незначительную роль; люди, считавшиеся вождями, не очень стеснялись переходить из одной религии в другую, когда этого требовали обстоятельства. Екатерина Медичи писала одному из своих корреспондентов, что скрытые намерения гугенотов не имеют ничего общего с религией, хотя они и при­крываются ею.

Армии сражающихся были невелики. На большие не хватало денег. Сражались не только дворяне. XVI век - время наемных армий. Кто не прибегал к наемникам, рисковал потерпеть пора­жение. В рядах католической армии сражались испанцы, итальян­цы, швейцарцы, греки и даже албанцы, но особенно много было немцев. Германия XVI в., переживавшая экономический упадок, была рынком наемников. Своими подданными торговали немецкие князья. Французские протестанты, и в частности Конде, держали в Германии своих вербовщиков, полковников и капитанов. Про­тестантские князья находились в непрерывном общении с вождями гугенотов, и тот религиозный пыл, с которым они были готовы помогать своим французским единоверцам, подогревался звонкой монетой, получаемой от гугенотов за поставку отрядов.

С самого начала гражданская распря во Франции осложнилась вмешательством иностранных государств. Соперничество создав­шихся в предыдущем веке крупных монархий заставляло их вме­шиваться во французские дела. Борьба между католиками и про­тестантами нашла отзвук в великой распре между Англией и Испанией, а людские силы для этой борьбы на континенте давала в значительной мере Германия, распавшаяся на множество госу­дарств, не способных к самостоятельной политике,- Германия княжеская, торгующая оптом и в розницу кровью своих сыновей.

Но как ни вяло шли события первых трех войн (1562- 1563, 1567-1568, 1568-1570), участвующие и с той, и с другой стороны дворянские армии сражались не только как две феодаль­ные группы, спорящие за власть. Среда, из которой вышли и та, и другая группы, давила на сознание борющихся сторон и за­ставляла бороться за цели, которые, может быть, не всегда сов­падали с непосредственными интересами самих борцов. Католическая сторона и материально, и идейно опиралась на Париж: ее неписаной программой была программа Парижа: «единый ко­роль, единый закон и единая вера», несмотря на то, что круп­ные сеньеры и здесь, на севере, вели себя ничем не лучше, чем на юге, и тоже не прочь были обеспечить себе побольше полити­ческой независимости от центра, а дворянство католическое так же грабило страну, как и дворянство гугенотское.

Юг, объединившийся вокруг Бурбонов и своих крупных фео­дальных фамилий, был прежде всего дворянским, города, даже взятые вместе, были несравненно слабее Парижа и играли в движении второстепенную роль. Но дворянская масса, составляв­шая армию, как мы указывали выше, вовсе не намерена была безоговорочно поддерживать крупных сеньеров, желавших воз­вращения старых времен.

Екатерина, правившая до 1563 г. за своего сына, попала меж­ду двух огней и фактически потеряла непосредственное влияние на дела. На одной стороне стояли Гизы, незадолго до этого заключившие союз с коннетаблем Монморанси, который перешел на сторону двора, и маршалом Сент-Андре. Вместе они составили «триумвират». К ним присоединился и Антуан Бурбон, ко­роль наваррский. Фактически за их спиной стоял, однако, Шан-тоне, посол короля Филиппа II во Франции, финансировавший эту группу, как доносили королеве Елизавете ее агенты во Фран­ции еще в марте 1562 г. На другой стороне были вожди гугенотов: Конде и Колиньи.

Большинство вождей, однако, погибло. Во время первой вой­ны погибли Антуан Бурбон, маршал Сент-Андре и Франсуа Гиз, убитый, как уверяли его сторонники, человеком, подосланным Колиньи (Колиньи решительно отрицал это). Во второй войне были убиты коннетабль Монморанси и Конде. К концу третьей войны у протестантов остались сын Антуана Бурбона Генрих, король наваррский (будущий король Франции Генрих IV) и Ко­линьи; во главе католиков по-прежнему стояли Гизы - карди­нал и его племянник, сын убитого Франсуа Гиза Генрих. Их ок­ружали многочисленные и жадные родственники.

События первых трех войн вкратце таковы. Убийства в Васси дали основание «триумвирам» для нажима на колеблющуюся Ека­терину. Королеве пришлось отказаться от своей политики равно­весия обеих партий. События вынуждали ее заключать согла­шения то с одной, то с другой партией.

8 августа 1570 г. после третьей войны Екатерина подписала эдикт примирения в Сен-Жермене. Протестантам была предостав­лена свобода совести. Протестантское богослужение было разре­шено по всему королевству, в двух городах каждого губернатор­ства, но только в предместьях. Протестантам разрешили занимать общественные должности. Наконец, в обеспечение этих условий им были предоставлены крепости Монтобан, Коньяк, Ла-Рошель и Лашарите. Довольно равнодушная к религии, Екатерина Меди чи считала в данный момент, что ей выгодно сблизиться с пар­тией, которая, по ее мнению, была слабейшей, для того, чтобы иметь противовес Гизам.

Гаспар де Колиньи. Гравюра В. Я. Делъфа

Колиньи был призван ко двору и постарался проложить до­рогу своим планам, не рассчитав лишь одного, что в такое время, чтобы быть большим политиком, нужно быть не меньшим интри­ганом. Он был честен и прямолинеен - пожалуй, даже излишне прост и доверчив.

Гаспар де Колиньи, адмирал Франции (1519-1572) 1\ не при­надлежал к южному дворянству. Его родовые имения были распо­ложены в центре Франции, в самом старинном домене короля в Орлеанэ. Он происходил из среднего дворянства, возвысившегося в первой половине XVI в

24 У. Delaborde. Gaspard de Coligny.

. Перейдя в протестантизм, он прим­кнул к Конде, а вместе с ним вошел в соприкосновение с дво­рянством далеких от Парижа провинций, сделавшись скоро, как говорит Мишле, «идолом провинциального дворянства». Суровый воин, гугенот, прямой и честный, он был настоящим ходячим кодексом дворянской чести, к которому обращались за разреше­нием скользких вопросов дворянской морали и поведения. Он плохо подходил ко двору, куда Екатерина Медичи и ее италь­янское окружение перенесли придворные нравы итальянских ти­ранов: разврат, интриги, двуличность и цинизм профессиональных убийц.

Обстоятельства скоро вынудили его не только примкнуть ко двору, но и попытаться осуществить свою программу. Он оста­вил документ, составленный рукою будущего гугенотского публи­циста Дюплесси-Морне и отредактированный им самим. Это - докладная записка королю 25, в которой он старался убедить его в необходимости активной внешней политики в интересах внут­реннего мира, ибо «характер французов таков, что они, взяв в свои руки оружие, не желают его выпускать и обращают его против собственных граждан в том случае, если они не могут обратить его против внешнего врага». Нужна поэтому война, и та­кой войной может быть только война против Испании. Испан­ский король, «жадный к чужому добру, много раз засвидетель­ствовал желание нанести вред французскому королю. Он захва­тил у Франции соседние с его государством провинции, он пре­следует подданных короля в «Западных Индиях». С неслыханной жестокостью он истребил недавно французов во Флориде. Вой­на против него не нуждается в оправдании. Но для этого необ­ходима реформа. Надо создать национальную армию, а не на­нимать иностранцев. Солдаты нации сражаются за родину, жаж­дут славы и награды, тогда как наемник идет из-за денег, грабежа и добычи. Не заплати ему, он поднимает мятеж, отка­зывается идти в бой. К этому следует прибавить, что наемник разоряет деревни: поджог, грабеж, воровство - обычное для не­го дело». Доказывая дальше, что Испания вовсе не так сильна, как раньше, что ее прежнее могущество проистекало не из ис­панских ресурсов, а от земель, присоединенных к Испании при Карле V, что теперь одна из самых важных испанских частей (Нидерланды) восстала против Испании, Колиньи подчеркивал, что на стороне Франции в ее борьбе с Испанией будет Англия, поддерживающая восстание в Нидерландах, и протестантские князья Германии. У всех же остальных довольно дела у себя дома, и они не придут на помощь Испании.

^ J.-A. De Thou. Histoire universelle, |. IV. Paris, 1740, p. 543-553.

Франция должна подать руку помощи нидерландским гезам и заключить союз с Англией. Колиньи полагал далее, что население Нидерландов охотно пойдет на присоединение его к Франции. Ко всему этому следует добавить, что Колиньи развивал планы гугенотской коло­низации в Америке и считал необходимым возобновление союза с турками для совместной с ними борьбы с Испанией.

Перед нами ясная и продуманная программа, не оставляющая никаких сомнений в том, чьи интересы она представляла. На первый взгляд, она была восстановлением традиционной полити­ки Франции, естественным продолжением итальянских войн и войн с Габсбургами, конец которых был как раз началом граж­данских войн. Но, в действительности, это был новый план, и противники Колиньи были правы, когда они незадолго до этого упрекали гугенотских вождей в том, что, подрывая религию, они разрушают единство монархии и намереваются заменить еди­ное королевство федерацией на манер швейцарских кантонов.

Поддержкой нидерландских кальвинистов Колиньи хотел заста­вить все французское дворянство служить делу кальвинистов. Включение большой страны с ее первоклассной торговлей и про­мышленностью, со старинными вольными обычаями, с ее города­ми, из которых Антверпен был мировым центром торговли, вклю­чение, наконец, богатой и привыкшей к самоуправлению буржу­азии в состав Франции - все это была программа, неизбежно влекшая существенные изменения в строе французской монархии. Это была программа юга: южных городов, давно уже связан­ных торговлей и политикой с нидерландскими городами, южных сеньеров, которые давно уже были в контакте с нидерландской знатью. Вся разница была лишь в том, что в Нидерландах бур­жуазия, а в южной Франции дворяне были главной силой движе­ния. Поэтому дальнейшие события во Франции в корне не похожи на то, что произошло в Нидерландах. Вожди французского дворян­ства тянули назад, а южным городам, хотели они этого или нет, пришлось действовать заодно с дворянами.

Был ли сам Колиньи одним из таких вождей? Многое говорит за то, что в его лице следует видеть какую-то не до конца осущест­вившуюся тенденцию, быть может, намечавшуюся в некоторых слоях французского дворянства. Колиньи, поклонник английских порядков, суровый кальвинист, мечтающий о гугенотской колони­зации Америки, Колиньи - друг и старинный наставник Сюлли - единственного дворянского министра-скопидома и талантливого руководителя государственных финансов Франции,- не воплощал ли он неосуществившейся мечты некоторой части французского дво­рянства о преобразовании хозяйственных основ своего класса в том направлении, какое в Англии привело к появлению  «нового дво­рянства», тех слоев дворян-предпринимателей, торговцев и про­мышленников, сельских джентльменов, рачительных хозяев-овце­водов, которые выколачивали из ближних прибавочную стоимость и копили деньги во имя кальвинистского бога и грядущей славы Британской империи? Но объективно эта программа была антика­толической политикой против Испании, двора, духовенства, Пари­жа. Во что превратился бы Париж, если бы Антверпен и Амстер­дам стали французскими городами? Это, следовательно, в конеч­ном счете, была программа: протестантизм над католицизмом, дво­рянство над двором, провинция над Парижем, провинциальное самоуправление над парижским централизмом. Двор и католиче­ский Париж восстали против такой программы. Таково происхож­дение Варфоломеевской ночи.

ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ И ВТОРОЙ ПЕРИОД РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙН. 1572-1576 ГОДЫ

Король не сразу дал ответ на докладную записку Колиньи. Но ларошельцы, не дожидаясь решения короля и объявления войны Испании, принялись грабить испанские суда. Не осущест­вилось и другое важное предложение Колиньи. Королева Елизаве­та медлила с согласием на союз, а английский посол Мидльмор 10 июня 1572 г. в частном разговоре сказал адмиралу, что Англия не может допустить расширения ни Франции, ни Испании.

Колиньи не терял надежды, он был убежден, что король объ­явит войну Испании. В такой обстановке произошла давно под­готовленная свадьба короля Генриха Наваррского и сестры коро­ля Маргариты. Одни в этом союзе видели акт примирения обеих партий, другие - в том числе Екатерина Медичи - средство привлечь ко двору возможного претендента на престол и, во всяком случае, взять его под надзор. К свадьбе в Париж съехалась гугенотская аристократия. Она вела себя вызывающе и возбудила ненависть парижан. Парижские буржуа были в первых рядах не­довольных. Эти усердные католики - буржуа, ремесленники и торговцы - не желали слушать проповедей, в которых не говорилось бы о наглости еретиков, этих невежественных и грубых провин­циальных дворян, которые хотели диктовать свои требования славной буржуазии столичного города, ее великой церкви и ее знаменитому университету и непрочь были бы предать Париж, этот новый Вавилон, забрызганный кровью мучеников новой ре­лигии, на «поток и разграбление» в духе тех, какие устраивались в XVI в. испанскими солдатами в Нидерландах. По этому поводу Париж вел переписку с другими городами - Лионом, Руаном, Марселем, Тулузой.

Варфоломеевская ночь

Большой знаток этого периода французский историк Марье-жоль убедительно показал, что Екатерина даано замышляла убить Колиньи и лишить гугенотскую партию самого способного вождя 26. Она была в данном случае вполне последовательна. Колиньи на­стаивал на своем плане и требовал объявления войны Испании. Если бы ему удалось добиться от короля согласия на это, ко­ролева-мать окончательно утратила бы свое влияние.

18 августа была отпразднована свадьба, а 22 августа Колиньи был ранен при выходе из Лувра некиим Моревелем, оказавшимся наемным человеком Гизов. «Рана нанесена вам, а душевная скорбь причинена мне»,- сказал король, навестивший раненого. Но те, кто замышлял убийство: Екатерина и ее окружение - итальян­ские авантюристы и царедворцы, боявшиеся влияния Колиньи, решили, чтобы избежать мести со стороны гугенотов, покончить с ними разом. Королева убедила Карла IX, что единственное средство против якобы подготовлявшегося восстания гугенотов - это перебить их всех.

24 августа 1572 г. в праздник св. Варфоломея, между 2 и 4 часами ночи, с колокольни Сен-Жерменской церкви раздался набат, которому затем стали вторить все церкви Парижа. Ку­печеский старшина Парижа, предупрежденный Гизом заранее, при­нял все меры. Были оповещены все начальники кварталов и ми­лиция горожан. Дома гугенотов были отмечены накануне белыми крестами. Едва раздался набат, как началось дикое избиение гу­генотов, которых в большинстве случаев застигали врасплох в постелях. Колиньи был убит одним из первых, тело его было выброшено через окно во двор, где оно подверглось оскорбле­ниям. Генрих Наваррский и Конде, жившие в Лувре, спаслись, перейдя в католичество. Резня продолжалась несколько дней и перекинулась в провинцию. В Мо, Орлеане, Труа и Лионе насчи­тывались сотни убитых. В Париже только к полудню число уби­тых достигало 2 тыс. человек. Перебили не только гугенотских дворян, приехавших на свадьбу,- их было несколько сот, но и парижских буржуа, подозреваемых в гугенотстве, и даже ино­странцев - немцев и, особенно, фламандцев. За резней следовали грабежи.

События Варфоломеевской ночи произвели огромное впечатле­ние на современников. Протестантских государей пришлось уверить, что дело шло не об истреблении их единоверцев, а лишь о на­казании мятежников, готовивших покушение на короля. Были довольны только папа и Филипп II. Папа приказал петь «Тебя, бога, хвалим» и заявил, что это  событие  стоит  пятидесяти  таких побед, как при Лепанто27. О Филиппе II говорили, что ви­дели в первый раз, как он смеялся.

гз /. Н. Mariejol. Catherine de Medicis (1519-1589). Paris, 1920.

Но Екатерина была права, когда она уверяла других, что она разила не столько еретиков, сколько своих политических врагов.

Она скоро забыла о страшной ночи и по-прежнему продолжа­ла плести тонкие нити своей капризной политики, не забывая, впрочем, напомнить Филиппу II о своей «заслуге» перед католи­цизмом. Но, когда папский легат, который вез поздравление из Рима, появился во Франции, его заставили долго ждать в Авиньоне, прежде чем дали пропуск в Париж, и он был там встречен даже без обычных почестей. Все его попытки пригласить короля примкнуть к антитурецкой лиге и принять постановление Тридент-ского собора28 остались тщетными. Политика Франции осталась неизменной.

Если двор, устраивая побоище, думал устрашить гугенотов и, лишив их вождей, привести к покорности, то он жестоко ошибся.

Южные города, действительно, сначала были испуганы и даже склонялись к тому, чтобы впустить королевские гарнизоны. Но среди дворянства вспыхнуло настоящее восстание. Дворяне орга­низовали отряды и побуждали города выступить открыто. Под нажимом дворян крупная буржуазия на юге выпустила власть из своих рук, и демократическая партия «рьяных» присоединилась к дворянству.

Начинается второй период гугенотских войн. От предыдущего он отличается двумя чертами. Это движение уже не направлено к тому, чтобы «освободить» (т. е. захватить) короля и действо­вать его именем. Задача восставших-смена негодной династии.

Борьба идет не за  короля, а против династии Валуа.  Вторая черта: гугеноты, еще раз убедившись в том, что они - лишь меньшинство в стране, уже не имеют надежды осуществить свои требования в общегосударственном масштабе и поэтому .coj^aioj на юге свою организацию, настоящее государство в государстве.

Антидинастический характер дворянской оппозиции во второй период религиозных войн очень ярко отразился в многочислен­ных гугенотских памфлетах, выпущенных под непосредственным впечатлением событий Варфоломеевской ночи. Эти памфлеты важны также и с той стороны, что в них мы находим отчетливое изложение взглядов гугенотской оппозиции на государство и же­лательный для них политический порядок.

7 октября 1571 г. испано-венецианский флот разбил турецкий флот и тем предотвратил дальнейшее продвижение турок в Средиземноморском бас­сейне.

Собор католической церкви, заседавший в Триесте (латинское название Tridentum) с перерывами с 1545 по 1563 г., под влиянием иезуитов отверг все попытки церковных реформ, предал их анафеме и подтвердил все сред­невековые догматы католицизма. Постановление Тридентского собора ста­ло, таким образом, главным выражением контрреформации и реакции.

Публицисты, писав­шие эти памфлеты, известны под именем монархомахов (тирано­борцев), так как они в своих сочинениях обосновывали право народа открыто выступать против королей, забывших свой долг и превратившихся в тиранов.

В одном из таких памфлетов, выпущенных под псевдонимом великого римского республиканца Юния Брута, под названием «Иск к тиранам» и, возможно, принадлежавшего перу упоминав­шегося выше гугенотского публициста Дюплесси-Морне2Э, гово­рилось, что только бог правит неограниченно, земные же госу­дари - божьи вассалы. Бог может свергнуть государя, если тот на­рушит присягу, данную народу. Из библии известно, что государи избираются народом по указанию бога. Если же государь ста­новится тираном, то народ может его свергнуть. Для этого у него есть законный путь: собрание всех сословий. Во Франции это - Генеральные штаты. Такие учреждения существуют всюду, «кро­ме Московии и Турции, которые должны считаться поэтому не государствами, а соединениями разбойников».

Истинная цель резни, устроенной королем, говорит автор дру­гого памфлета, «Франко-Турция» 30,- это уничтожение аристокра­тии и введение турецкой системы управления. Король хочет по­ставить себя на такую высоту, при которой он мог бы бесконт­рольно распоряжаться имуществом и жизнью своих подданных. Правительство, стараясь сделать себя еще более сильным, натрав­ливает одних дворян на других, лишает их должностей и пере­дает последние иноземцам. А эти авантюристы, пришедшие во Францию босыми и голыми, а теперь занимающие влиятельные посты, заодно с властью изо всех сил трудятся над уничтоже­нием дворянства, над искоренением старой системы государства с целью поставить на ее место невыносимую абсолютную власть, неизвестную предкам. Одним словом, заканчивается памфлет, правительство стремится свободную Галлию превратить в Итало-Галлию. (намек на итальянское окружение Екатерины Медичи).

Но гугенотские публицисты шли и дальше. Они стали разви­вать теорию, что убийство тирана есть дело, угодное богу. Это заставило их высказаться подробно о существе королевской вла­сти, о народе и об их взаимных правах и обязанностях.

/. Brutus. Vindiciae contra tyrannos Stephano Junio Bruto Celta Auctore. Edim-burg, 1579, p. 83.

«France-Turquie, les lunettes de crystal». Geneve, 1573.

«Народ,- говорит Юний Брут,-существовал прежде королей. Народ создал королей для собственного блага. Во всех странах - в царстве Израиля, как и во Французском государстве,- короли обязаны своим существованием исключительно народному избра­нию. Избирая их, народ заключил с ними договор, согласно ко­торому они обязаны блюсти его пользу. Звание короля,- не по­честь, а труд, не свобода, а общественное служение» . Без согла­сия представителей народа король не в праве ни заключить мира, ни начинать войны, ни накладывать налоги, ни даже производить самые необходимые расходы. Не больше прав он имеет в сфере привилегий и вольностей: он не должен нарушать ничьих прав, ничьих привилегий. И только в том случае, если он следует впол­не всем указанным положениям, он заслуживает названия ко­роля. В противном случае он тиран.

Эта публицистика звучит, на первый взгляд, как теория на­родного договора и народного суверенитета, и буржуазная наука не раз принимала ее за таковую. Но мы вправе подвергнуть сомне­нию такое толкование. «Народ», о котором говорят эти памфлеты, это «лучшие», «пэры», «патриции», «магнаты» - наименования, которые не оставляют никакого сомнения в том, что под «народом» эти публицисты подразумевали всегда аристократию, высшее дво­рянство, которые представительствуют за народ (que universalitatem populi representat). Они со страхом говорили о настоящем народе, как о «черни», которая может уничтожить дворянство. «Когда мы говорим о народе,- заявлял тот же Юний Брут,- то понимаем под этим словом не весь народ, а лишь его представителей: герцо­гов, принцев, оптиматов и вообще всех деятелей на государствен­ном поприще». «Берегитесь господства черни или крайностей демо­кратии, которая стремится к уничтожению дворянства»32.

Каков же с точки зрения гугенотов должен быть строй го­сударства? На этот вопрос отвечала знаменитая брошюра Отмана «Франко-Галлия»33, которая выдержала множество изданий на латинском и французском языках и читалась одинаково с инте­ресом и в гугенотских, и в католических дворянских кругах. Ин­тересно отметить, что Отман, будучи гугенотом, в своем памфле­те не касается религиозных различий и распрей. Его точка зре­ния сословно-классовая, а не религиозная. Этот замечательный памфлет важен не только потому, что он вскрывает политические идеалы южной оппозиции, но и потому, что указывает причины дворянского недовольства - централизацию и бюрократизацию управления и потерю дворянством его самоуправления и местных вольностей.

31 /. Brutus. Vindiciae contra tyrannos, p. 77.

33 Ibid., p. 99-100.

i3 [F. Hotman]. La France-Gaule. Paris, 1874; P. Виппер. Политические теории во Франции в эпоху религиозных войн.- «Журнал министерства народного просвещения», № 81, 1896.

Он интересен тем, что автор его для обоснования сво­их положений дал гугенотско-дворянскую концепцию истории Франции, попытался исторически подтвердить законность своих политических требований.

«Главная причина зол и бедствий страны», по мнению Отма-на, заключается в уничтожении французскими королями - такими, как Филипп  IV Красивый и,  особенно, Людовик    XI - «поч­тенных учреждений наших предков». Они уничтожили старые сво­бодные учреждения, дворянские вольности, местное самоуправле­ние и насадили бюрократию, создав настоящее царство адвокатов и   крючкотворов   (regnum   rabularium).   Влияние   и   власть   этих людей низкого происхождения становится с каждым годом все больше. Более трети горожан превратились в чиновников, живут жалобами, создают процессы, плетут сеть клеветы, изводят бумагу. Судебных мест развелось бездна; мало того, что существует во­семь парламентов, члены которых являются чем-то вроде сатра­пов, везде появились мелкие сатрапы - местные судьи (намек на учреждение президиальных судов по бальяжам при Генрихе II), усиливающие еще больше заразу, распространяющие грабежи и вымогательства, так хорошо известные дворянству. Нет дворяни­на, нет аббата, нет епископа, нет купца, которые не были бы ра­зорены. Страдает бедный народ. Надо возвратиться к старым по­рядкам, восстановить древнюю конституцию Меровингов и Каро-лингов, когда Франция (Галлия) была федерацией самоуправляющихся республик и все жители принимали участие в управлении, королей избирал народ. Достигнуть этого можно только тем пу­тем, каким в свое время шли принцы против Людовика XI. Они создали Лигу общественного блага, собрали   войско   и   начали войну, чтобы защищать общественное благо и показать королю, как дурно он управляет государством.

Но и Отман далек от народовластия. Монархический прин­цип и народовластие должны иметь «средостение» в виде бла­городного сословия, которое, будучи близко к королю по своему происхождению, в то же самое время близко к народу. Таков строй в Англии, и им Отман восхищается. Если государство жи­вет вечно и не умирает, то это потому, что оно опирается на вечную преемственность мудрости и разума, хранящихся в ари­стократии, которая оберегает и поддерживает и государство, и свободу. В парламенте, подобном английскому, осуществляется «мудрость предков»; его права велики, его власть священна и неприкосновенна. И во Франции Генеральные Штаты должны иметь право избирать и низлагать королей, заключать мир и обь­являть войну, издавать законы, создавать должности и назначать на них известных лиц. Итак, король, обуздываемый знатью, ко­роль, власть которого ограничена Штатами, федерация самоуп­равляющихся общин на местах-вот политический идеал Отмана.

Теории гугенотских публицистов не остались только на бу­маге. Второй период гугенотских войн, как мы уже сказали, был временем создания гугенотского государства на юге Франции. Оно, конечно, не порывало связи с Францией, существовало внутри французского государства, но имело собственное устройство.

Непосредственно за Варфоломеевской ночью последовали одна за другой еще две войны (четвертая и пятая- 1572-1575, 1575). Гугеноты засели в ряде городов. Сансерр был взят коро­левскими войсками, но Ла-Рошель устояла, несмотря на ряд при­ступов. Договоры, заключенные после четвертой (ларошельской) и, особенно, после пятой войны (в Болье), были благоприятны для гугенотов.

Король согласился на все требования гугенотов. Протестантам была предоставлена свобода вероисповедания повсюду, кроме Парижа и территории королевского дворца, право организовывать свои отделения при судебных палатах, переданы восемь крепостей, кроме трех, полученных после четвертой войны, т. е. Нима, Ла-Рошели и Монтобана. Король, кроме этого, согласился признать преступлением убийства Варфоломеевской ночи, возвратить кон­фискованные у гугенотов имения и восстановить честь погибших гугенотских вождей. Он должен был также допустить политиче­скую организацию гугенотов, сложившуюся после Варфоломеев­ской ночи.

Проект политической организации протестантской конфедера­ции был составлен на двух съездах в Мило в 1573 и 1574 гг. Города Ла-Рошель и Монтобан фактически превратились в две городские республики, избравшие свои правительства. Затем они объединились в федерацию. Кроме этого, было постановлено, что каждая городская община будет входить в состав генеральных штатов протестантской конфедерации. Но дворяне здесь решитель­но господствовали над буржуазией и деревенский замок - над го­родами. Все это вместе еще в 1573 г. дало возможность гугено­там вооружить несколько крепостей и выставить армию в 20 тыс. человек.

В целом внутри Франции образовалась федеративная респуб­лика с явным перевесом дворянства и аристократии. В 1575 г. на съезде в Ниме эта организация была установлена оконча­тельно.